мир

Гибридная эмиграция. Как скрестить осину с пальмой

Термин «гибридная эмиграция» ввел в оборот Марат Гельман. Случилось это полтора года назад в Черногории, в Будве.

Представить себе место презентации просто. Адриатический брег, бархатносезонная ленца (напрашивается «выпить винца»), нависающие над брегом апартаменты Dukley Gardens, похожие на упавший на скалу торт «Муравейник». Над выпечкой торта трудились лучшие российские умы и капиталы, некоторое время объединенные в кудревласом девелопере Полонском.

Черногория в жизни Гельмана случилась, когда жизнь в России перестала быть по плечу, но стала бить по всем частям тела. В Перми был разгромлен гельмановский проект культурной столицы, церковь размахивала угрожающе кадилом, местные деятели культуры топали ногами – Россия после короткой оттепели вступала в эпоху новой суровости, повсеместной архаизации и доносов на инаковое. Сесть не сесть, но оказаться подследственным, невыездным и так далее шанс повышался день ото дня: примерно как у Кирилла Серебренникова. Там основная проблема даже не в борьбе с системой, а в том, что ты элементарно не можешь заниматься своим делом.

А тут Черногория. Дивный климат. Низкие цены. Много русских – каждый раз, когда здесь спрашиваешь: which language is better to speak, Russian or English? – черногорцы выбирают первый вариант. Плюс местные власти, у которых на первом месте проблема курортной сезонности, а также привлечения к себе мирового внимания. Гельман для них был желанным гостем, эдаким Садко. Потому что он создавал в Черногории международную арт-резиденцию, а полтора года назад добавил к ней форумы русской культуры за рубежом.

И вот на первом же форуме возле торта «Дукли» на пляже материализовался писатель Акунин, нынешний житель Франции, Испании и Англии сразу. И писатель Шишкин, давний житель Швейцарии. И писатель Сорокин, нынешний житель Германии. И музкритик Троицкий, нынешний житель Эстонии. И блогер Адагамов, житель Чехии. Там некогда гулял и я, ведь север вреден для меня: я как раз тогда сам перебрался из Петербурга в Баварию, а точнее, стал жить на две страны. Повторю: со многими русскими такое в последние годы случилось. С кем – по работе, с кем – по семейным обстоятельствам, а с кем – по политическим. А кто-то просто решил вбить гвоздь в другую стену: как есть транссексуалы, которым неуютно в собственном теле, так есть и транспатрианты.

Сам Гельман в Черногории с 2014-го. Я его знаю давно, и знаю его особенность: каждые лет шесть-семь он сбрасывает с себя прошлое, как змея кожу. Говорить с Маратом, скажем, о его бытности политконсультантом и об участии в политике бессмысленно. Пожмет плечами: того Гельмана больше нет. А для того Гельмана, что есть, существует исключительно настоящее. Так вот: Гельман времен пермского периода как раз в очередной раз менял кожу. Его начинало интересовать не столько современное искусство, сколько современные постиндустриальные города.

Из всех гельмановских тезисов того времени я запомнил несколько. Первый касался культурной политики. В России под этим термином обычно понимают выставки-спектакли-фестивали. Но это в корне неверно. Культурная политика – это решение социальных проблем методами культуры, когда другие методы результата не дают. В Перми проблема была та же, что и во всей русской провинции, – бессмысленность существования и тоска. Молодежь улетала стаями. Когда стали разбираться, выяснилось, что основная претензия молодых – нечего делать по вечерам. Гельман начал это менять – и менял, пока ему не обломали крылья… Второй тезис – что города сегодня важнее государств. И третий пункт, самый важный, – что современный город является машиной по качественному наполнению свободного времени. Если эта функция выполняется, в город приезжают. А если нет, то наоборот.

Поэтому, когда Пермь у Гельмана отобрали, он стал превращать в новый мировой культурный центр Черногорию. Он там со всеми удивительно легко договорился, получил помещения под мастерские и прочее, и когда я гулял по Dukley Gardens, то сады были полны не только магнолиями-олеандрами, но и, пусть простит меня русский язык, арт-объектами…

Почему, уезжая от скудости, от барства и рабства, от того, что оскорбляло и унижало, русские эмигранты нигде в мире не смогли построить новую, идеальную Россию-2?

А дальше Гельман в очередной раз задумался – на этот раз о феномене русской эмиграции. Полагаю, его занимало то же, что и меня, и любого уехавшего: почему попытка создания России вне России всегда и всюду терпела провал? В одной Германии 3 миллиона эмигрантов из СССР. Но загляните в любой русской квартал, толкните дверь в магазинчик Irtysch – господи, какие люди, какие виды! Меховые кепки, красные лица, стрижки бобриком, кастрюли эмалированные с кленовым листком, пирамиды банок «частик в томате» – как Тынянов писал, «лавка в Пскове, засранный мухами кот фарфоровый». То есть уехавшие ни немцами не стали, ни новую жизнь не построили, законсервировав, замариновав себя в эпохе отъезда. И так всюду – хоть на Брайтон-Бич, хоть в Лондоне…

И вот тогда Гельман предложил как позитив идею гиб­ридной эмиграции. Самое слабое здесь – название. «Гибридную эмиграцию» хочется немедленно связать с «гибридным режимом», с приноровившейся к современности автократией. Режимы-гибриды гибки, как гусеницы, они не перекрывают своим гражданам эмиграцию, а часто и поощряют, избавляясь от своих критиков. И, стало быть, гибридная эмиграция («Если хотите, сами боритесь с гусеницей, а я уехал!») есть ответ такому режиму.

Но идея Гельмана в другом. Суть гибридной эмиграции в том, что ты уезжаешь для России невидимо, сохраняя статус гражданина. Россия твой отъезд может вообще не заметить, если ты не регистрируешь в налоговой зарубежный счет. То есть ты не сбегаешь Лотом из Содома – безоглядно, – а съезжаешь, как повзрослевшие дети съезжают от родителей, с которыми разногласий больше, чем радости. Но не исключаешь при этом ни возвращений на Рождество, ни (в перспективе) получения квартиры в наследство. Ты можешь сохранить за собой в России все текущие дела, весь текущий доход. Это предыдущие эмиграции сжигали мосты, а потом (и потому) задыхались на другом берегу.

Второе – в гибридной эмиграции нет пункта непременной натурализации. Выбор страны связан с желаниями и возможностями, но не ограничивается единственной страной: переезды по миру нынче легки. Так живут в Европе дефицитные специалисты, обладатели «голубых карт», исповедующие не патриотизм, а двойную лояльность: родине и стране, в которой они работают.

И третья черта – это создание русских культурных эксклавов, которые не вычитают Россию из мира, а, наоборот, внедряют в мир востребованный русский культурный продукт. И тогда получаются неожиданные вещи. Кто бы мог подумать, что сегодня в наблюдательный совет знаменитой лондонской галереи Tate Modern из 34 человек входят 32 русских!

То есть, грубо говоря, в варианте гибридной эмиграции русские живут в мире так же, как итальянцы, которые, не забыв про родину, насоздавали всюду итальянские кварталы и подсадили весь мир на итальянскую моду, пасту и пиццу. Просто итальянцы это делают давно, а у нас только все начинается. Вот что придумал Гельман, и это невероятно воодушевляет.

И пока вы над этим всем размышляете, я, пожалуй, возьму велосипед, выйду на свою немецкую улицу, прокачусь вдоль реки Лех, берущей начало в Альпах недалеко от места, где Олег Дерипаска построил очень недурной отель Aurelio. Или дойду до пиццерии у городской средневековой стены, где по-итальянски говорят чаще, чем по-немецки. На моем компьютере открыт номер лондонского журнала Zima со статьей о том, через какие этапы проходит классический эмигрант: отрицание – гнев – торг – депрессия – принятие.

Я улыбаюсь, потому что любая классика устаревает. Хорошая идея – гибридная эмиграция. Хотя, может быть, потому, что у многих другого пути просто нет.

Дмитрий Губин

Предыдущая статья

Gerry Weber: весенний формат

Следующая статья

Девочка Грета глазами поэта

Нет комментариев

Написать ответ

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*