История

Николай Васильевич ходил Гоголем

Фигура классика окружена ореолом мистики, он сочинял молитвы, в том числе в стихах, мерил свою жизнь тем, что скажет на Страшном суде. Он был неисправимым сладкоежкой, по собственному рецепту готовил грушевый квас. И хотя сватался (безуспешно) к Анне Виельегорской, внучке Бирона, в его жизни была только одна женщина – мать… Однажды Гоголь написал: «Я почитаюсь загадкою для всех, никто не разгадает меня совершенно». Не претендуя на разгадку, накануне 210-летия классика «На Невском» вспоминает о его привычках и причудах.

Вставал Николай Васильевич в 6 часов. Выпив кофе, принимался писать – на конторке, всегда стоя. В процессе работы частенько скатывал шарики из хлебного мякиша – говорил, что так ему легче сосредоточиться. Отличался особенной манерой писать, говорил, что вначале надо набросать текст «как придется» и забыть о нем на пару, а то и больше, месяцев. Потом достать, перечитать, сделать поправки – и вновь на полку. Повторить. И, наконец, переписать всю тетрадку заново. Новые озарения гарантированны. Вновь забыть о тексте. «Путешествуйте, развлекайтесь, не делайте ничего или хоть пишите другое», – советовал классик. И так повторять до 8 раз. Только после этого труд можно считать художественно
законченным.

Более 5 лет писатель прожил в Риме. Он был убежден: «Европа для того, чтобы смотреть, а Италия для того, чтобы жить». Случайно или нет, но поселился он на Via Sistina, 125, некогда называвшейся Via Felice, что в переводе с итальянского означает «счастливая улица». Там он закончил «Мертвые души», которые и были тут же прочитаны в салоне княжны Зинаиды Волконской, в роскошном палаццо Поли, примыкающем к знаменитому фонтану Треви.

Николай Васильевич обожал угощать своих друзей. Не только галушками и варениками, но и итальянской пастой, которую готовил сам по всем правилам. Его друг писатель Сергей Аксаков писал: «Вдруг прибегает к нам Гоголь, вытаскивает из карманов макароны, сыр пармезан и даже сливочное масло и просит, чтоб призвали повара и растолковали ему, как сварить макароны… Когда подали макароны, которые, по приказанию Гоголя, не были доварены, он сам принялся стряпать. Стоя на ногах перед миской, он засучил обшлага и с торопливостью и в то же время с аккуратностью положил сначала множество масла, и двумя соусными ложками принялся мешать макароны, потом положил соли, потом перцу и, наконец, сыр и продолжал долго мешать».

Знал он толк не только в еде, но и в выпивке. Несмотря на то что в конце концов уморил себя голодом. По воспоминаниям одесского актера Александра Толченова, «перед обедом Гоголь выпивал рюмку водки, во время обеда – рюмку хереса, а так как собеседники его никогда не обедали без шампанского, то после обеда – бокал шампанского. По окончании Гоголем обеда вся компания группировалась около него, и Николай Васильевич принимался готовить жженку, которую варил каким-то особенным манером – на тарелках. И, надо сознаться, жженка выходила превкусная…»

Николай Васильевич был крайне непрактичным человеком – в посмертной описи вещей перечислены стопка книг, стоптанные сапоги и две старые рубашки. Первые деньги, данные ему дедушкой, Никоша раздал бедным и купил конфеты родным. Уже будучи известным писателем, собрался вместе со своим учеником Данилевским в Европу. «Куда?! У тебя же нет денег!» – удивился историк Михаил Погодин, у которого писатель жил. «Ничего, бог милостив, что-нибудь придумаю», — отвечал Гоголь. Поиздержавшись в Италии, придумал – попросил помощи у Николая I, мол, нет денег даже на еду. Император выделил 500 рублей, по тем временам большие деньги.

Знаменитый гоголевский пробор, «шелковая скобка волос» – этот образ сложился отнюдь не сразу. В Петербург будущий классик приехал с хохолком на голове, гладко подстриженными височками, выбритым подбородком.

В молодости он был большим франтом. В конце гимназической поры красовался в светло-коричневом сюртуке, полы которого будто ненароком раскидывал, демонстрируя щегольскую подкладку из красной ткани в большую клетку. В чемодане у него всегда было несколько сюртуков разных цветов и целая коллекция жилетов: и шелковые, и бархатные, и зеленые, и голубые. Но позже писатель удивлял знакомых причудливым отношением к одежде: то явится в ярких желтых панталонах, в жилете бирюзового цвета, украшенном золотой цепью, то вдруг придет весь в черном, спрятав даже воротничок рубашки…

Гоголь постоянно зяб. В студеную зимнюю пору надевал на сапоги длинные и толстые шерстяные чулки и сверх всего этого еще унты из медвежьей шкуры.

Мальчиком он научился вязать. Вначале, приходя в гости к бабушке, просил ее дать ему немного шерсти и плел пояса для своих сестер. Позже не только вязал на спицах, но и кроил платья родственницам и шил себе шейные платки.

Гоголь боялся незнакомых людей, темноты, грозы, улиток, жуков, тараканов, пиявок. Но больше всего он боялся быть похороненным заживо.

Гоголь очень любил Пушкина, Пушкин очень любил Гоголя и подарил ему мопса, которого Гоголь очень полюбил. Когда Джози умерла, Николай Васильевич сильно горевал. Совсем другое отношение было у писателя к кошачьему племени – они ему казались слугами дьявола, он верил, что смерть приходит в виде кошки. В пять лет утопил несчастное животное, после чего «почувствовал угрызения совести. Мне казалось, что я утопил человека». Но это не изменило его отношение к котам.

С Гоголем невозможно было ехать летом в открытом тарантасе – каждую минуту он выскакивал, срывал цветок и все про него рассказывал. Вместе со своей сестрой Ольгой Николай Васильевич собирал гербарий. На первой странице толстой тетради с плотной картонной обложкой была надпись: «Дрок – когда бешеная собака укусит». В планах писателя было создать «народную ботанику».

Он ежедневно читал Евангелие, которое всегда держал при себе, даже в дороге. «Выше того не выдумать, что уже есть в Евангелии», – говорил он.

Как известно, писатель сжег второй том «Мертвых душ», над которым трудился более 10 лет. Предполагался еще и третий том, в котором Чичикова ожидали Сибирь и путь нравственного очищения. Считается, что сочинение Гоголь сжег случайно («как лукавый силен – вот он к чему меня подвинул!»). Да вот только это уже не первое его аутодафе – однажды, «бывши болен», сжег свой дневник. Ярко пылала и юношеская поэма «Ганс Кюхельгартен», которую Гоголь написал под псевдонимом Алов.

Последние слова классика были: «Лестницу! Скорее давай лестницу!» Присутствующие решили, что Гоголь хочет встать с постели. На самом деле предсмертное видение было связано с библейским сюжетом о божественной лестнице Иакова, соединяющей Землю и Небо, о которой маленькому Никоше рассказала бабушка.

Предыдущая статья

Ваш косметолог. Развенчиваем мифы

Следующая статья

Ян Цапник. «90-е. Весело и громко»