Интервью

Александр Цыпкин. О потерянных шапках и гражданской казни

Писатель создал бы музей петербургского разгильдяйства. Одно дело разговаривать о музеях с музейщиками, другое – с человеком со стороны, даже если он писатель. Кто знает, может быть, когда-нибудь Александр Цыпкин напишет что-то, посвященное вещам, как Орхан Памук свой «Музей невинности», но вряд ли – он с прошлым не носится, но музеи уважает.

– Итак, Александр, как вы относитесь к музеям? Ходите в них?

– Это зависит от буфета. Если хороший буфет – пойду в музей, если нехороший – не пойду.

– Так, а кроме шуток? Сегодня, в 21‑м веке, зачем нужны музеи?

– Нет, конечно, все музеи, как я считаю, надо закрыть. И желательно передать церкви. И это ШУТКА. А если серьезно, то музей – это эстетическое и историческое воспитание человека. Своего рода университет. Так что спрашивать, зачем нужны музеи, это тоже самое, что спросить, зачем нужна культура. Музей, безусловно, делает человека более свободным. Поэтому в авторитарных обществах музеев, особенно современного искусства, мало. В них есть музеи утвержденного искусства. Плюс музей – это своеобразное место молитвы. Как ни странно, это аналог церкви. Ты приходишь в уединенное, тихое пространство, за исключением случаев, когда стоишь у Моны Лизы. В музее у людей меняется энергетическая составляющая. Они думают о чем-то хорошем, становятся легче, лучше, по-другому начинают воспринимать окружающий мир. Я за то, чтобы музеев было как можно больше. И хотя это функция государства, я рад, что есть частные музеи. Кстати, сегодня с развитием VR каждый может посетить любой музей мира, загрузив виртуальную экскурсию на экране гаджета.

– Музей – храм памяти, воспоминаний. А среди ваших воспоминаний есть такие, которые можно было бы поместить в такой музей?

– Все мои воспоминания обличены в литературную форму. Более того, я абсолютно не согласен с тем, что музей – это храм воспоминаний и памяти. Это утверждение мне кажется архаичным, такое отношение сохраняется в Петербурге. Но очень многие музеи сегодня не имеют ничего общего с воспоминаниями, памятью, потому что в них выставляются современные творцы. Например, в Нью-Йорке музей – это самое современное, что есть в окружающем пространстве. Скорее это взгляд в будущее, не в прошлое.

– И все же, если говорить о воспоминаниях, вы храните их вещественное воплощение? Первые игрушки, первые книжки и так далее? Или вам кажется, что это все сентиментальная чепуха?

– Не знаю. Лично я ничего не храню. И стараюсь прошлое не вспоминать. Несмотря на то что оно у меня было предельно счастливым. Просто оно мне неинтересно, потому что прошло и больше не повторится.

– Если бы вам предложили создать музей, то чему бы вы его посвятили?

– Я бы создал музей петербургского разгильдяйства. И музей ЧПХ (надеюсь, все понимают, что это такое). Музей чего-то недоделанного. Музей людей, которые не туда пришли и не вовремя, и так далее, и так далее, и так далее. Потому что это наша самая отличительная черта последнего времени.

– Представьте себе, появился вдруг музей им. Александра Цыпкина. Какие экспонаты в нем будут находиться? Как он будет выглядеть?

– Он будет 18+. Это раз. Восемь комнат из девяти заполнит мое генеалогическое древо. И посетители музея будут думать: «Господи, как же в такой семье мог появиться такой достаточно средний писатель? Куда же тут вся генетика пропала?» Потому что, скажем честно, мои предки гораздо больше заслуживают быть в музее, чем я. Просто я хороший пиарщик. В этом музее, наверное, была бы экспозиция моих посадочных талонов, которых накопилось уже около 1400 штук. Это география моего пребывания. Там была бы выставка потерянных шапок. Если собрать по всему миру п…*банные мною шапки, то можно одеть батальон солдат. И вообще, это был бы музей п…*ба. Также там играла бы электронная музыка с лучшими треками. Безусловно, с разных сторон лучшими на тот момент актерами читались бы мои рассказы. Стояло бы несколько памятников Александру Цыпкину от разных скульпторов. И обязательно – хороший, замечательный буфет с большим количеством качественного алкоголя. В этом музее что-нибудь обязательно было бы сломано, не работало. Причем постоянно. Навигация приводила бы не туда. Все идут налево, а там стена. Все ругались бы, шли назад и говорили: «Ну понятно, это же Цыпкина музей, как могло быть иначе?» Он был бы открыт круглосуточно и без выходных. Вахтер все время спал бы. Билеты были бы очень дорогими, но обязательно были бы и списки для друзей. Все экскурсии исключительно через гаджеты. И внутри запрещена любая критика меня. Любого человека, который даже подумал бы что-то критическое в мой адрес, тут же выводили бы во двор и устраивали публичную гражданскую казнь.

– Сегодня европейские музеи все чаще проводят провокационные перформансы, в исторических интерьерах проходят иммерсивные постановки, различные эксперименты, не всегда понятные обычному посетителю музея. Как относитесь к такому экстриму?

– Ненормально запрещать что-то. Так что если данная акция не нарушает уголовный кодекс страны, в которой она проходит, а уголовный кодекс соответствует нормальному восприятию 21-го века, то допустимо все. Если люди хотят ходить голыми по музею – пожалуйста. Традиционное искусство уже давно уперлось в некоторый тупик. Все, что можно, уже нарисовано, все, что можно, уже слеплено, здания построены. Нужны новые вещи, новые идеи. Безусловно, современное искусство в меньшей степени является мастерством, особенно руко­творным, и становится искусством идей. Что позволяет заниматься творчеством очень большому количеству людей, которые на самом деле к искусству имеют опосредованное отношение. Раньше, для того чтобы стать скульптором или художником, ты должен был научиться что-то делать руками. Сегодня это не обязательно. В некоторой степени это упрощает и девальвирует искусство. Но мы живем в 21‑м веке, и все люди получили абсолютно равные возможности доступа к аудитории. Среди этих тысяч акций, часто бесталанных, будет несколько таких, которые могут перевернуть чей-то мир. А если бы мы их запрещали, они бы не произошли и мир бы не перевернули.

– Почему так важно сохранять свободу творчества?

– К сожалению, у нас нередко случается мракобесие, которое сильно расстраивает, – есть риск, что самые яркие, лучшие умы просто уедут в другую страну и будут реализовывать свои идеи там. Свобода творчества всегда приводит к научным достижениям. Между развитием искусства и наукой прямая связь. Она не всегда кажется очевидной, но реально это так. Свобода притягивает интеллект, а интеллект формирует вектор развития. Если быть объективным, США, при всех своих недостатках, является открытой для творчества страной и поэтому стала Меккой и родиной для большинства научных исследований.

Прасковья Шишкоедова

Фото: Тимофей Колесников

Предыдущая статья

Выставка Андрея Бодрова «Тонкий воздух, свежий ветер»

Следующая статья

Малевич в тренде

Нет комментариев

Написать ответ

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*