Утопии Юлии Ауг

На недавно прошедшем в Петербурге театральном фестивале «Точка доступа» был показан спектакль «Злачные пажити». «На Невском» поговорил с режиссером спектакля Юлией Ауг о том, почему рассказы Анны Старобинец принимают за вербатим, и про фильмы-предсказания.

– В сборнике Анны Старобинец «Икарова железа» семь рассказов, по числу смертных грехов. Для своего спектакля вы выбрали рассказы «Паразит» – о манипуляциях религиозным сознанием, и «Злачные пажити» – про то, как выворачивается наизнанку понятие трансгуманизма. Почему именно эти тексты?

– На мой взгляд, эти истории продолжают друг друга. Они про сегодняшний день, и это абсолютно документальная проза. И так думаю не только я. После одного из спектаклей подошла девушка и спросила, по какому принципу отбирался этот вербатим. То есть она не прочитала афишу, программку, описание и так далее, и решила, что использовался документальный материал. А «Злачные пажити», по-моему, вообще один из вариантов развития нашего сегодняшнего общества.

– Российского? Или в целом?

– В целом! Если насильно что-то прививать, рано или поздно случится мощнейшее отторжение. И если сейчас насильно насаждать некие духовные ценности, которые в действительности к этому понятию не имеют никакого отношения, произойдет истинный отказ от духовных ценностей, и у человека не будет никакого идеала, абсолюта, к которому он бы стремился.

– Первый показ «Пажитей», еще эскиза, прошел в Новосибирске, в котором, как мы знаем, некоторые граждане демонстрируют повышенную нетерпимость ко всему, что не совпадает с их представлениями о прекрасном. Как проходил показ? Не было никаких пикетов, петиций и тому подобного?

– Все прошло спокойно. На лаборатории ничего такого мы и не ждали. Но сейчас побаиваемся какой-нибудь реакции: речь идет о том, чтобы «Злачные пажити» вошли в репертуар театра «Старый дом». Директор – очень смелый человек – решилась на это.

– В случае, когда ваша постановка может быть подвергнута нападкам, не включается ли самоцензура? Хотя бы ради того, чтобы спектакль продолжал жить.

– Нет. На пресс-конференции фестиваля «Точка доступа» спросили, что для меня означает утопия. Утопия для меня – время, когда лет 5–7 назад мы собирались с разными режиссерами и продюсерами. В том числе и с Александром Роднянским. Он, глядя нам в глаза, говорил: «Очень важно, чтобы у вас не было самоцензуры». Если у художника возникает это чувство, он не создаст никакого подлинного продукта. Когда сценарист открывает ноутбук и сидит перед пустым экраном, а его мысль начинается не с того, о чем он хочет написать, а с того, пропустят ли написанное, на какой канал нужно отправлять сценарий и как обойти какую-то тему, – тут-то и заканчивается творчество. И надо сказать, что Роднянский остался в рамках того, о чем говорил. Он продюсирует Звягинцева и действительно работает с людьми, у которых нет самоограничителя. И благодаря тому разговору всякий раз, когда самоцензура у меня пытается включиться, я ей говорю: «Тень, знай свое место».

– В «Пажитях» актеры часть времени проводят на сцене обнаженными. Как вы относитесь к телесности в нашем театре и кино? В советское время люди ходили, скажем так, застегнутые наглухо. Потом случилось перестроечное раскрепощение. А затем вновь откат назад. При этом 4 года назад вышел замечательный фильм Наташи Меркуловой и Алексея Чупова «Интимные места», где тонко, иронично, умно говорили на эту деликатную тему. Но это единичный случай.

– В «Злачных пажитях» у меня действительно очень мало режиссерских выразительных средств, но они там есть. Одно из них, как мне кажется, наиболее точное – именно обнаженная мужская натура, абсолютно беззащитная и перед обществом, и перед настоящим, и перед будущим. Казалось бы, сильный мужчина должен защитить свою женщину, но не может. Обнаженный мужчина выглядит беззащитнее женщины. И мне это было необходимо.

По поводу фильма. Когда снимали «Интимные места», на поверхность еще не всплыли Яровая, Мизулина, все эти ужасные люди. Нынешнего мракобесия даже близко не было. На съемках мы очень веселились. Я вспоминала свое комсомольское прошлое, очень невнятное, так как застала лишь год комсомола, по-моему. Вспоминала тогдашних партийных мымр и из уголков памяти пыталась вытащить нужный образ. На самом деле его же снимали как карикатуру.

– Которая очень удалась…

– Да! И когда ровно через год после съемок началось вот это все, было ощущение, что они прочитали сценарий и пользуются им как пособием – какие реплики произносить, как формулировать мысли. И мы, конечно, офигевали: снимали-то ведь не остросоциальное кино. А фильм получился таким, потому что попал точно во вновь откуда-то взявшихся партийных активисток, у которых случилась вторая молодость. Неприятие всего стало сильно востребовано, стало хорошо оплачиваться на государственном уровне. А дальше – еще пара лет, и стали запрещать «Тангейзер». Еще пара – сняли «Нуриева» и так далее.

– Что вы будете ставить следующим? Если, конечно, уже можно рассказывать.

– Можно. В январе в Эстонии начну репетировать спектакль. Я уже дважды работала в эстонском театре и один раз снималась в эстонском фильме. Но это новый опыт, потому что буду работать в основном с эстонскими актерами. Это свободный продюсерский проект. Но тоже такая достаточно серьезная социальная тема.

– Будет текст какого-то эстонского драматурга?

– Я пишу сама. Это будет свидетельский спектакль. У меня в очередной раз отобрали эстонское гражданство. Это происходило уже четырежды – забирали, затем возвращали. А год назад предложили рассказать историю моей эстонской семьи. Это не может быть вербатим, потому что многих уже нет в живых и взять интервью возможности нет. Но это может быть свидетельским спектаклем, потому что все происходит со мной здесь и сейчас. История моей семьи прошла через многие этапы развития эстонского государства, по ней можно проследить, что происходит в Эстонии. А вопрос гражданства для этнических эстонцев, у которых его сейчас отнимают, если ты имеешь какое-то отношение к России, болезненный. Это очень непростой сюжет. Когда я получала гражданство, какой-то бестолковый чиновник перепутал мой статус – есть натурализованный гражданин и есть по рождению. Мой случай второй. Но допустили ошибку. Мы с моим адвокатом ведем процесс уже 7 лет, доказываем право на изменение статуса и сохранение гражданства. С каждым годом все труднее выигрывать суды, потому что во всем мире сейчас предвзятое отношение к России. То есть в очередной раз я буду браться за острую социальную тему, но в другой стране.

Наталья Эфендиева