Анна Ахматова. 80 лет назад сбылось ее пророчество
Памятник Анне Ахматовой во дворе Фонтанного дома. Скульптор Вячеслав Бухаев. 2006
Однажды в августе 1946 года где-то в центре Ленинграда случайно встретились Анна Ахматова и Михаил Зощенко. «Что же делать, Анна Андреевна? Неужели терпеть?» – спросил Зощенко. «Терпеть, Мишенька, терпеть», – ответила Ахматова. Она подумала, что «Мишенька» в замешательстве от своих семейных проблем, а он имел в виду совсем другое – только что опубликованное партийное постановление», где творчество их обоих объявлялось чуждым, вредным, несоветским. С тех пор прошло 80 лет. Этот печальный юбилей стал поводом для разговора с президентом Благотворительного фонда друзей Музея Анны Ахматовой в Фонтанном доме Ниной Ивановной Поповой, которая и создавала этот музей, и 30 лет его возглавляла.
Текст и фото: Светлана Мазур
– То пагубное постановление ЦК ВКП(б) от 14 августа «О журналах “Звезда” и “Ленинград”», как известно, ругало эти издания за то, что печатали «безыдейные» стихи Ахматовой, «пропитанные духом пессимизма и упадочничества», и «клеветнические» рассказы Зощенко, изображающие «советских людей в уродливо карикатурной форме». 21 августа оно было опубликовано в «Правде» и стало известно всей стране. А сама Анна Андреевна, получается, какое-то время о нем даже не подозревала?
– Она газет по утрам не читала, и когда пришла по каким-то своим делам в Союз писателей на Воинова, ей и там ничего не сказали, хотя уже знали – газета-то висела – и отворачивались, а у девушек-машинисток были заплаканные глаза. Но нельзя сказать, что она ни о чем таком не подозревала: она это предчувствовала. Она же всегда что-то чувствовала и была одарена еще и способностью знать наперед. Как-то в юности гостила у родственников, услышала разговор о соседке, которая вот-вот должна выйти замуж и уехать в Париж, и вдруг говорит: «Она никуда не поедет – она умрет». Все тетки: «Чего говоришь-то?» А та действительно вскоре умерла. Рассказывая об этом случае известному лингвисту Вячеславу Всеволодовичу Иванову, Ахматова объясняла, что в тот момент лежала на кушетке и у нее было такое ощущение, будто она в гипнотическом состоянии.
– Что же она предчувствовала тогда, в 46-м? Ведь вроде бы такой беды ничто не предвещало: еще до войны ее снова начали печатать, спасли в блокаду – вывезли в Ташкент…
– Более того, в 42-м в «Правде» было опубликовано ее стихотворение «Мужество», в Ташкенте всё окружение относилось к ней возвышенно, а в Ленинграде ее ждал Владимир Гаршин, главный патологоанатом блокады, племянник известного писателя, чтобы назвать своей женой. И при этом там, в эвакуации, она пишет пьесу «Энума элиш» (в переводе с древневавилонского – «Там наверху»), в которой героиня расстается со своим возлюбленным, а потом какие-то писатели вершат над ней суд – издеваются, черт-те к чему приговаривают… С этой пьесой 1 июня 44-го года, счастливая, она возвращается в Ленинград, зная, что ее встретит муж и у нее будет дом. Гаршин действительно встречает ее на перроне, но ведет себя странно. Спрашивает: «Куда вас отвезти?» Для нее это было шоком. Она разрывает с ним отношения и навсегда вычеркивает его из своей жизни. А пьесу сжигает, чтобы хотя бы суд писателей не сбылся.
Портрет Анны Андреевны встречал посетителей у входа в музей
– Но суд все же состоялся?
– Его устроил глава ленинградской парторганизации Жданов сразу после постановления – собрал в Смольном писательский актив и прочитал доклад, где назвал Ахматову «взбесившейся барынькой», «не то монахиней, не то блудницей». В результате ее и Зощенко исключили из Союза писателей и запретили печатать.
– К запрету ее тогда приговорили, кажется, уже не впервые?
– При советской власти у нее вышло пять книг, но в 24-м году на одном выступлении в Москве она прочитала два стихотворения. Героиня одного из них – «Лотова жена» –нарушает запрет не оборачиваться на прошлую жизнь и все-таки оглядывается, чтобы сохранить ее в памяти, за что и поплатилась. А второе называется «Новогодняя баллада»: хозяйка принимает гостей, которых уже нет на этом свете, но они живут в ее песнях. Ничего себе – в 24-м году провозгласить, что ты не отреклась от некоего культурного андеграунда, говоря современными словами. Когда она уходила со сцены, ей захлопали, и после этого захлопнулась за ней, что называется, и дверь.
– Тогда тоже появилось какое-то постановление?
– О том, что оно было – негласное, – Ахматова узнала от Мариэтты Шагинян. Они встретились на Невском, и Шагинян сказала: «Ишь какая вы знаменитая! О вас тут постановление вышло, что запрещают вас печатать». И после этого 16 лет – ни строчки. Она готовит одну книгу для публикации, вторую – их не издают. Но в 39-м Сталин приехал на прием к писателям-орденоносцам, их поздравил и что-то спросил об Ахматовой. Для писательских начальников то был знак: если вождь ею интересуется, можно и нужно ее издать. И тогда ей предлагают составить новый сборник – он издается и мгновенно раскупается. После войны готовятся к печати еще две ее книги, журнал «Звезда» непрерывно публикует ее стихи, а 15 ноября 45-го ей звонит секретарь Союза писателей Орлов и говорит, что к ней в гости очень просится английский журналист.
Сад Фонтанного дома и флигель, где много лет жила Ахматова
– Тот самый Гость из Будущего из ее загадочной «Поэмы без героя»?
– Да, это был тот самый Исайя Берлин, человек как будто из поколения ее молодости – такого же склада, который знает историю и литературу, тонко чувствует поэзию, прекрасно говорит по-русски, объездил мир, европейски думающий – и в то же время русской культуры. Он ее в этом смысле совершенно поражает, они не могут наговориться, и она рассказывает ему о своей жизни то, чего никогда никому не рассказывала. Короче говоря, она совершенно счастлива. У них было пять встреч, последняя произошла в сочельник 6 января 46-го. А в апреле ее приглашают в Москву с группой ленинградских писателей – выступать в Колонном зале Дома Союзов. Она выходит там на сцену – зал встает и аплодирует 15 минут. И она говорит кому-то: «Черт, у нас этого не любят».
– Ей не простили тот триумф: мол, слишком вознеслась? Или встречи с англичанином? В этом была разгадка катастрофы с постановлением?
– Она именно так и думает. И никогда не узнает, что на самом деле постановление появилось в результате грызни в аппарате ЦК партии между Ждановым и Маленковым.
– По поводу литературы?
– По поводу борьбы за власть и влияние в Кремле. Один хотел потопить другого. В книге Петра Дружинина об идеологии и культуре есть протоколы, подтверждающие их разборки. Перетягивание каната началось летом 46-го года, и сначала вроде бы побеждал Маленков, а потом Сталин поворачивается в сторону Жданова, но велит ему привести в чувства ленинградскую интеллигенцию: распустили ее. Пусть не думает, что всё кончилось в 37-м и победа в войне вернула возможность свободно мыслить, говорить, выступать и так далее. И поэтому уже в августе принимается пресловутое постановление по ленинградским журналам и писателям.
– А Зощенко и Ахматова просто стали удобными мишенями?
– Конечно. Причем совсем недавно мы узнали благодаря тому же Петру Дружинину, что в своем докладе Жданов повторил слова начальника цензурного отдела Ленинградского партийного комитета Крупина о книге Ахматовой 40-го года. В докладной записке Жданову этот Крупин пишет, что все стихи Ахматовой – это «блуд во славу божию», что она может жить, только воспевая прошлое, и что ее надо запретить. Но тогда запретить не успели – книга уже попала в магазины, тираж был небольшим и тут же весь разошелся. А вот в 46-м две ее готовые книги так и не увидели свет. И запрещенная Ахматова вынуждена была заниматься переводами.
– Ленинградская интеллигенция действительно после войны как-то ожила?
– Да. Ожила. Но только до 14 августа 46-го. Потом сразу всё поняла. Все тотально жутко испугались, постановление поддержали, Ахматову и Зощенко осудили, отвернулись от них, перестали замечать. Нет, был, конечно, круг людей, которые не предали и не отступились.
– Что стало с журналами?
– «Ленинград» закрыли, а в «Звезде» заменили редактора. Но на этом история не заканчивается. В 48-м Жданов умирает, и в 49-м против его команды начинается так называемое «Ленинградское дело»: арестовали и затем репрессировали многих руководящих работников-ленинградцев, семь человек расстреляли. И дальше по городу бегут «повторников» – тех, кто уже был когда-то осужден. Берут Николая Пунина, известного искусствоведа, бывшего гражданского мужа Ахматовой, приходят за ее сыном.
А теперь посмотрим на всё это ее глазами. Она ничего не знает ни про Жданова с Маленковым, ни про докладную записку Крупина, а знает она только одно: что в ее стране встречи с иностранцами, не согласованные наверху, запрещены. Она нарушила это, и теперь за всё, что было ее вдохновением и счастьем последних лет – творческим, женским, интеллектуальным, духовным, – ее и наказывают. И сына сейчас берут за Берлина в ее жизни. Лева уходит в тюрьму с этим же чувством. Она знает, что он так же думает, и с этим живет.
– Но это же неправда.
– Конечно, неправда. Но им же это неизвестно. Леву сажали три раза. В 35-м – по ошибке, но Ахматова пишет Сталину, и его через два дня освобождают. В 38-м всё серьезнее – берут по доносу за какие-то разговоры. В тот раз письмо уже не сработало – Леве дают 8 лет. В 49-м она ищет возможность освободить сына любой ценой, и ей советуют написать стихи про Сталина к дню его рождения: напишешь – и всё будет хорошо. Она пишет, но там почти нет ее голоса, друзья ей помогали сочинять и рифмовать. После выхода «Огонька» с этими стихами у нее и случился первый инфаркт. Но они так и не помогли – Лева вернулся только в 56-м.
– А Пунин?
– Умер в лагере в 53-м.
– Это правда, что он был ее самой главной любовью?
– Нет, это неправда.
– У нее вообще такой любви ни к кому не было – самой-самой, особенной, основной?
– Она женщина, одним ключом не открывающаяся. Мне, например, кажется, что на очень коротком отрезке жизни – с конца мая до середины июля 1911 года – таким человеком для нее мог быть Амедео Модильяни.
– Но она ведь только что замуж вышла за Николая Гумилева.
– Да, они венчались в апреле 1910-го, а уже в конце июля муж отправляется на полгода в Абиссинию. Что такое? Шесть лет добивался ее руки – и так надолго уезжает? Что за любовь? Но он и ей говорит: ты тоже будешь свободна. И она едет в Париж. Когда они там с Модильяни познакомились, он был еще голодным и нищим начинающим художником, а она – никому пока не известным будущим поэтом. И это было абсолютное слияние духа, веры в искусство и в его новую пластику, которую он позаимствовал у древних египтян, чтобы показать людям, что в 20-м веке их нужно по-другому рисовать. Он в ней первой находит эти линии, понимаете? Он ее удлиняет, она летит, парит в его глазах и в его рисунках. Было 16 рисунков. Остался один.
– Поэт Гумилев тоже ахматовскую пластику ценил больше, чем ее поэзию? Он ведь говорил: «Аничка, ты лучше танцуй, а стихи не пиши».
– Но когда вернулся из Абиссинии и прочел все, что она написала за полгода, сказал: «Ты поэт. Надо делать книгу». В 1912 году вышла ее первая книжка и она родила сына. Хотя уже тогда, в самом начале замужества, поняла, что они с Гумилевым не срастутся.
Вот такого, как мне кажется, единства, физического и духовного, какое было в Париже, больше у нее не было. Был роман с композитором Артуром Лурье. Был второй муж – известный ассириолог Владимир Шилейко, который ее безумно ревновал – сжигал все письма, которые к ней приходили, а ее стихами разжигал самовар. Тяжелый случай. Был скульптор Борис Анреп, которого она действительно очень любила и посвятила ему всю «Белую стаю», но он в 17-м уехал за границу. Пунин? Судя по его дневникам, у них поначалу была сумасшедшая страсть. Но она прошла.
Столовая в квартире Пуниных-Ахматовой
– Почему же она много лет продолжала жить в его квартире в Фонтанном доме вместе с его семьей?
– А куда было деваться? Прописана – и живи. Квартиру, комнату не снять, квартирный вопрос стоял жестко, потому и дочь Пунина, и первая жена оставались жить в соседних комнатах. Но не было у них безумной любви. Как ни смешно сказать, Исайя Берлин был ей гораздо ближе. Он родился, между прочим, в России, а потом семья перебралась в Лондон. И был он молод и прекрасен.
– И в нее влюблен?
– Конечно. Но ему было 36, а ей 56. Если бы не такой разрыв в возрасте, наверное, он мог бы стать ее главной любовью.
– Он тоже считал себя невольным виновником ее бед?
– Он же читал советские газеты 46-го года и был в ужасе, хватался за голову и говорил: «Это я во всем виноват». Мы это знаем из его переписки с одной журналисткой. И он все время хотел искупить свою вину. Это же он устроил в 65-м году триумфальную поездку Ахматовой в Европу.
– И вошел благодаря ей и в историю литературы, и в ее стихи.
– В стихах и нужно искать ее личность, ее чувства, биографию и судьбу. Просто ее поэзию надо уметь читать.
– Но почему-то в ранних своих стихах она какая-то вечно страдающая, покинутая, побитая. Неужели такая и была?
– Нет, конечно. Понимаете, как правильно сказал литературовед Валерий Шубинский, в своих первых книгах Ахматова не исповедуется в стихах, а играет. «Муж хлестал меня узорчатым вдвое сложенным ремнем». Какой муж? Почему хлестал? Или – «Умер вчера сероглазый король». Что за король? Она выдумывает образы, ставит спектакли, разыгрывает характеры. Но это не она сама. Настоящая Ахматова начнется в Anno Domini 21-го года. И может быть, в «Белой стае» 17-го чуть-чуть.
– Однако загадочный сероглазый король чуть ли не самый знаменитый ее герой, его даже превратили в романс. И строчку про перепутанные перчатки – когда она левую надевает на правую руку – знают практически все.
– К сожалению, это так: именно ранние ее стихи почему-то особенно популярны. Очень жаль, ведь на самом деле она сильный, глубокий, мыслящий поэт. Какие там перчатки и ремни! «Бог сохраняет всё» (Deus conservat omnia) – этот девиз рода Шереметевых, высеченный на фронтоне Фонтанного дома, стал смыслом ее поэзии. Бог ее послал сюда на землю вот с этой миссией – и она ее реализует. Пусть «Реквием», плач по загубленным жизням невинных, не был напечатан при ее жизни, но она знает, что когда-нибудь он будет опубликован. И «Поэма без героя» дойдет до читателей, и они ее наконец-то расшифруют. Это же совершенно великий уровень сознания поэта.
Шереметевский дворец
– Вот и Бродский к столетию Ахматовой написал: «Бог сохраняет все; особенно – слова прощенья и любви, как собственный свой голос». Она действительно простила тех, кто ее предал?
– На Пасху 47-го года она пишет стихи: «Я всем прощение дарую, и в Воскресение Христа меня предавших в лоб целую, а не предавшего – в уста».
