Общество

Революция как танец Шивы

Об «идеальном мире» человечество мечтало всю свою историю. Но однажды утопический замысел, реализованный с помощью революции, привел к гуманитарной катастрофе. Два петербургских философа Павел Кузнецов и Александр Секацкий встретились, чтобы поговорить о революции и утопиях…

НН Павел Вениаминович, Александр Куприянович, хотя поиск идеальной жизни, мечта о построении совершенного общества заложены в самой человеческой природе, в последнее время слово «утопия» приобрело уничижительную окраску. Оно стало синонимом пустой мечты, химеры. Что же произошло с утопиями?

ПАВЕЛ КУЗНЕЦОВ. Начну с того, что соглашусь с вами – мы живем в эпоху тотального конца долгого периода утопии освобождения. Он начался в позднем Ренессансе, когда появились первые утопические проекты, не считая древнегреческих. И привел к реализации в 20-м веке утопий самого разного толка – коммунистических, фашистских, националистических. После конца 20-го века мы признали, что произошло полное крушение утопий. Это слово действительно стало бранным, антиутопии заполнили литературу ХХ века.. По большому счету сегодня не осталось места утопиям. Есть лишь два глобальных, противоречащих друг другу проекта. С одной стороны, огромное количество людей по-прежнему считает, что технологическая утопия может спасти человечество. С другой стороны, сторонники взгляда, что бесконечно развивающиеся технологии ведут человечество к гибели, убеждены в спасительности экологической утопии. Но и она не абсолютна. Человек современный превратился в одномерное существо, занятое исключительно поклонением мамоне. Есть афоризм, который приписывают Славою Жижеку: «Легче представить конец света, чем конец капитализма»…

АЛЕКСАНДР СЕКАЦКИЙ. Сейчас ситуация похожа на ту, что сложилась к моменту Октябрьской революции. Я это называю миром остывающей Вселенной. Миром, где все предсказуемо, социальные лифты не работают и у каждого свой шесток. Такое общество представляет собой сумму атомарных индивидов, загнанных в крошечные ячейки и пораженных в своих правах. На уровне витрины – вроде бы полная свобода. Но на деле все допустимые мнения перечислены, им присвоены порядковые номера. А все остальное, что за пределами этих порядковых номеров, – варварство и ересь. Утопия, если она накопившаяся воля к освобождению, начинает с того, что все отменяет.

В 1917 году угнетенный российский пролетариат доступными ему методами воплотил утопию. Совпали коммунистический проект и русские утопии, которые всегда были: град Китеж, старообрядцы, Беловодье. Началось, если угодно, восстание против раскадровки бытия в сторону живой жизни. Все системы организма российской империи, пораженные вирусом лжи, коррупции, были аннулированы. И произошел возврат к стволовым клеткам социума. Появился шанс на справедливость и на всеобщую нужность каждого индивида в силу причастности к целому. В итоге специализированная имперская армия терпела одно поражение за другим на фронтах Первой мировой войны, а «голытьба», Красная армия, набранная с нуля, справилась. ВЧК, набранная с нуля, – справилась.

КУЗНЕЦОВ. Меня всегда занимал вопрос. Вот в Китае победил коммунизм, но Харбин до 1940-х годов, Тайвань остались свободными. Почему хоть малейший кусочек нашей необъятной страны не продолжил параллельного существования? Тот же Крым например. Нет, достаточно быстро была завоевана даже Средняя Азия. Хотя вот уже четыре десятилетия не могут справиться с маленьким государством Афганистан две мощные империи – вначале Советский Союз, сейчас США.

СЕКАЦКИЙ. Вспомните параграф советского учебника истории, который назывался «Триумфальное шествие советской власти». Все это не обман. Действительно, буквально в течение месяца вся страна приняла решение Петроградского совета народных депутатов. А теперь вспомните перестройку. Практически никто не вышел защищать коммунизм. Потому что нечего было защищать. Как в конце 1980-х неспасаем был коммунизм, так в 1917-м году неспасаема была николаевская империя. Чтобы что-то изменить, обычно нужен Шива. Помните, Шива в танце истребляет мир? Его могут спросить, зачем он это делает, и Шива ответит (если сочтет нужным): «Затем, что то, что осталось, уже неспасаемо». Поэтому революция похожа на танец Шивы.

КУЗНЕЦОВ. Все это было кратковременно. Мощный пассионарный порыв в эпоху русских революций через десятилетие переходит в свою противоположность. Даже раньше, уже в 1921 году Замятин пишет антиутопию «Мы». Опять стагнация, опять бюрократия… Любое государство предполагает подавление пассионарного порыва. И советское государство здесь не исключение. Все почти мгновенно вернулось на круги своя. Ведь мелкое, среднее чиновничество никуда не эмигрировало, оно и заняло образовавшуюся пустоту.

СЕКАЦКИЙ. Не так же кратковременно. Революции хватило на то, чтобы обустроить бытие заново. Так или иначе, если бы этого не случилось, мир был бы абсолютно другим. Любой – американский, европейский, не говоря уже про наш, российский.

НН Павел заметил, что нет больше места утопиям. А освоение космоса может стать такой современной утопией? Вот Илон Маск бросил призыв – отправиться на Марс в один конец. Желающих было огромное количество.

КУЗНЕЦОВ. Ну об этом мечтают давно – русский космизм развивался еще с конца 19-го века, – но никаких реальных результатов не видим. Пока, к сожалению, мы существуем в ситуации энтропийного уравнивания и деградации. Вот что печально. И по-настоящему космическую утопию мы уже не застанем…

НН Тогда что нам остается? Вольтеровское «возделывать свой сад»? И на этом успокоиться? Или просто наслаждаться жизнью – это тоже утопия?

СЕКАЦКИЙ. То, о чем вы говорите, – это форма духовной капитуляции. Есть классическое определение: если не можешь достичь желаемого, научись желать достижимое. Иначе говоря, что тебе все эти буревестники революций, полюби свой шесток. Да, он не золотой, но твой, родной. Эта инерция остывающей Вселенной сейчас как раз и восторжествовала. И она парадоксальным образом губительна для России, которая может быть на подъеме, лишь решая Сверхзадачу, то есть существуя за пределами шестков. Как только Николай I попытался все регламентировать, свести к тому, что немцы называют конструктивной бюрократией, к общевропейской норме, внутреннее единство Империи надломилось, расцвела всякая «чертовщина». Гоголь как никто сумел показать, что хуже этого ничего нет. То же самое произошло и при Николае II, только в еще большей степени. Вроде бы все нормализовано, но каждый дальше своего шестка, своего «возделанного садика» ступить не может. Это лишает общество пассионарности.

КУЗНЕЦОВ. Принципиально не согласен с тобой. Жизнь «по Вольтеру» – это прежде всего альтернатива современной глобализации, которая душит. Тем более сегодня технологии позволяют, живя в 200 километрах от мегаполисов, не чувствовать себя оторванным от всего мира. Поэтому стиль дауншифтинг, жизнь на пониженной передаче, так популярен в Европе. И массовый масштаб это явление не приняло лишь по одной причине: чтобы так жить, необходимо некое материальное обеспечение.

У нас в Псковской губернии есть дом, в котором мы живем 25 лет. Жизнь там похожа на воплощенную утопию. Это три десятка домов, разбросанных по холмам, вокруг прекрасный лес, в котором встречаются даже медведи, рядом озера, река. Все жители друг друга знают, за эти годы не было ни одного случая воровства. У всех огороды, люди питаются наполовину тем, что выращивают. Остальное покупается в автолавке. Это и в самом деле некая утопия, в которой человек спасается от стрессов и кошмаров мегаполиса.

СЕКАЦКИЙ. Это определенная резервация, пусть и добровольная. Гоголь об этом написал в «Старосветских помещиках». Каждый день похож на другой, все так предсказуемо. Читатель не может не испытать некое восхищение. Но стоит только стряхнуть наваждение и взглянуть на это с другой стороны, что обнаруживается? Заезженная пластинка, которая вот-вот сотрется. Разве это подобает человеку? Крошечный кусочек рая и минимальное соприкосновение с социумом? С одной стороны, это минимизирует конфликтность бытия, с другой – работает на остывание Вселенной. Должна происходить встряска. В чем суть коммунизма – в контактном проживании. Ты бросаешь свой маленький надел и идешь в большую жизнь, где нужно поворачивать реки вспять, крушить буржуазию, высаживаться на Луне, делать все, чтобы и на Марсе яблони цвели. Но для этого необходимо единство контактного проживания, ощущение, что что-то такое важное делаем.

НН Но тем не менее мы движемся ко всеобщей роботизации, которая может приблизить нас скорее к древнегреческой модели утопии, когда мы наслаждаемся покоем в райских кущах, а не к христианской утопии, важнейший элемент которой – труд…

СЕКАЦКИЙ. Древнегреческое представление о рае, Элизиуме, было уникально. Чем занимались души? Они не ублажались гуриями, а ходили и вели содержательные разговоры о добродетели, о мужестве. Драматургия настоящего спора очень интересна…

НН Но представьте себе картину: машины за нас работают, а мы пытаемся занять массу свободного времени. Справимся ли мы с такой утопией?

КУЗНЕЦОВ. Думаю, что это будет не утопия, а скорее антиутопия. С одной стороны, да, у нас сейчас освободилось время, с другой – мы порабощены теми вещами, которые сами создали. Мы не можем без них обходиться. Как только ломается какая-то вещь, мы тут же ощущаем себя инвалидом. Как у Ильфа и Петрова герои рассуждают: «Будет радио, будет счастье. Вот радио есть, а счастья нет». Сейчас есть все: фантастические технологии, средства передвижения, гаджеты, общество массового потребления. Но человек столь же несчастен…

Так что я вижу только дальнейшее порабощение человека вещами и технологиями. Потом все персонально. Есть люди, которые прекрасно чувствуют себя в одиночестве и способны жить, предаваясь неспешному труду или созерцанию. Но кому-то нужен бешеный ритм, бесконечный круг работы. Меня всегда поражало: человек, достигший всех мыслимых благ и богатств, продолжает жить в столь же безумном ритме. Цивилизация – это сильнейший наркотик. Отказаться от него очень трудно. Так что освобождение человечества от труда для большинства – это катастрофа.

СЕКАЦКИЙ. Конечно, труд, который связан с преобразованием сопротивляющегося материала, будет минимизироваться. Но это не отменяет преобразование форм. В конце концов, для того чтобы что-то распечатать на 3D-принтере, надо, чтобы дизайнер сделал оригинал-макет. Во-вторых, ну хорошо, мы не будем воспринимать труд как нагрузку, но в любом случае будем осуществлять какие-то совместные проекты. Для человеческого бытия эта структура совместности принципиально важна.

Где-то полгода назад я участвовал в антарктической биеннале. Примерно сотня художников, архитекторов, дизайнеров, фотографов, философов со всего мира 12 дней плыли на корабле и высаживались на континент, чтобы представить свой проект. У кого-то был перформанс, кто-то снимал китов, я лекцию пингвинам прочел. Идея в том, что для искусства важно, сколько оно будет жить, для него важно создавать смыслы. Но завораживала сама ситуация бытия при художественных проектах. Художники, как известно, самые большие единоличники в мире, каждый руководствуется принципом «я лучше всех пишу стихи». Но там, на корабле, все сдружились, даже сроднились. Ситуация была такова, что надо было помогать друг другу – монтировать что-то, некоторые перформансы требовали каких-то совместных усилий. Для меня эта арт-экспедиция стала наглядным примером того, что такое совместность и контактное проживание. До этого все сидели по своим башням из слоновой кости, а здесь собрались и сделали сообща большой проект.
И еще. Искусство стало таким же массовым занятием, каким прежде был труд. Символично, что фабрики одна за другой становятся местом обитания художников. Это показывает, что прежний пролетариат вытесняется новым арт-пролетариатом. И хочется надеяться, что именно он сможет предложить новую этику под ключ – что-то такое, что, в отличие от дауншифтинга, от утопии современных «старосветских помещиков», консолидирует всех. И как сказано: «Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тепл…» Очень важна эта горячесть, интенсивность бытия. И контактное проживание… Без этого ничего не получится…

КУЗНЕЦОВ. Я хотел бы только заметить, что эти художники больше похожи на арт-элиту.. Завершая же тему, остается повторить: утопии нам жизненно необходимы. Утопическое сознание свойственно человеку. И вакуум идей в современном обществе подавляет даже тех, кто об этом не задумывается. Второе – мы живем в эпоху, как ты говоришь, инерции остывающей Вселенной, энтропии и деградации. Но я бы еще заметил, что есть то, что я называю персональной утопией. Каждый человек знает, что он замыслил какой-то проект – написать книгу, картину, построить дом. И он осознает, что это идеальный проект, это утопия. Потому что книга получится не такой, какой была задумана, дом будет выстроен не таким, каким виделся в фантазиях.

В конечном счете даже элементарные формы человеческого общежития – семья, брак например, – это тоже утопии, которые осуществляются не так, как мы предполагали. Я часто проезжаю мимо Медного всадника, вижу счастливых людей, вступающих в брак. Но брак – утопия, и любовь – это тоже утопия, как и творчество… И как бы мы ни ругали современную цивилизацию, она пока еще дает нам возможность выбора – осуществить свой персональный проект, в котором всегда есть элемент утопии. И насколько он будет реализован, по преимуществу зависит от уже нас.

Александр Секацкий, философ и публицист, писатель, телеведущий:

– В 1968 году во Франции была последняя попытка реализации утопии, в каком-то смысле сопоставимая с 1917 годом в России. После 1968 года ничего подобного мы не видели. Вопрос: может ли сейчас возникнуть стихийный протест против шестков?

 

 

Павел Кузнецов, философ, писатель, литературный критик, публицист:

– Сейчас не 1917 год. Катастрофично то, что даже маленькая страна уже может иметь ядерное окружение. Страшно представить, что будет, если в такой стране, как Россия, начнется вновь пассионарное движение…

 

 

Ольга Машкова

Предыдущая статья

Милана Кержакова | «Девичник» | Lotte Hotel Saint Petersburg

Следующая статья

Афиша на выходные 18, 19 ноября

Нет комментариев

Написать ответ

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*