Черное и белое не называть
Текст и иллюстрации: Юля Беломлинская
Как я была китайской миссис Чен и обвинялась в поджоге
Год стоял 1997-й. Я уже вернулась из Индианы, но развод с мужем еще не оформила. Получила американское гражданство, жила в Нью-Йорке, работала текстильным дизайнером. И в какой-то момент мы с Хвостом (Алексей Хвостенко, поэт-авангардист, автор песен, драматург, художник. – Прим. ред.) решили снять мастерскую в Джерси-Сити. Дали взятку суперинтенданту Шамиру и получили недорогой лофт. Он еще достраивался, и пока я оставалась в Квинсе с дочкой Полиной.
И вот – 7 утра. Я просыпаюсь от яростного звона в домофон.
– Ху из хиар?
– Откройте, полиция!
Их двое. Обычный полицейский расклад: Добрый – Злой.
Добрый успевает спросить:
– Вы миссис Чен?
– Нет. А что случилось?
Злой начинает орать, я ничего не понимаю, Полина выползает в коридор и переводит мне:
– Ты – миссис Чен и обвиняешься в поджоге квартирного комплекса «Владек» на Деланси-стрит.
Паспорта у меня нет. В Америке паспорта есть только у тех, кто ездит за границу. Ни в какие заграницы я не езжу по причине отсутствия бабла. Главное американское удостоверение личности – водительские права. Тем, кто не водит машину, делают «водительские права без права вождения» в каком-то департаменте, а я просто на ближайшем углу оформила удостоверение «айди» с фотографией, именем, датой рождения и номером социального страхования. В общем, несерьезная бумажка. Но пока везде канала.
– Вот, пожалуйста, смотрите, офицер, я Джулия Беломлински.
– Что ты мне тычешь эту беспонтовку! Это фуфловое «айди» – ничто. Это значит, тебя нахрен нет, в задницу себе его можешь засунуть. А вот копия твоего брачного свитетельства с мистером Ченом и копия ваших совместных налогов!
Злой сует мне какие-то бумажки. На них мое имя и моя подпись. Из них следует, что я, Джулия Беломлински, несколько лет назад сочеталась законным браком с мистером Ченом и совместно с ним заполнила налоговую декларацию. Обе бумажки заверены нотариусом тоже с какой то китайской фамилией.
– Я замужем за Вадимом Ляпуновым, у меня есть брачное свидетельство, копии совместных налогов.
Нахожу эти документы. В руках у них теперь два моих свидетельства о браке и два налоговых свительства. То есть я не просто поджигатель, а еще и двоемужница.
Злой набирает в грудь воздуху и разражается следующим:
– Ты, сука рваная, тут аферы мутишь? Как же у вас, скотов, ноль ваще благодарности к стране, которая вас из дерьма вынула, шанс вам дала людьми стать! Щас ты отсюда в 24 часа вылетишь. Но сперва отсидишь за все, вонь подзалупная!
Так примерно звучат по-русски эпитеты, которыми он меня награждает.
Но тут Полина говорит на хорошем английском:
– Я не знаю, что произошло во «Владеке», но когда-то моя мама стояла там в очереди на жилье, а потом из этой очереди вышла.
– Все ясно! Эта тварь продала свою очередь Чену! Они сделали фальшивое свидетельство о браке и фальшивые таксы! Возможно, и насчет поджога сразу договорились! И страховку разделили! Ты у меня, сука, сядешь!
Злой продолжает орать, а я думаю, что же делать. Снова смотрю на мятые бумажонки с моей подписью… и осознаю, что половина букв в моей фамилии написана неправильно. Под крик Злого тихо взываю к здравому смыслу Доброго:
– Поля, скажи ему, чтобы он посмотрел, как написана фамилия во всех моих реальных документах. И как она написана в этих двух бумажках с Ченом. То, что фамилия написана с пятью ошибками, доказывает: этот подлог был сделан без меня. У них была моя подпись, оставленная в анкете «Владека», они придумали аферу, сделали бумаги у какого-то жулика нотариуса, как-то коряво, но все же скопировали мою подпись, а с написанием сложной славянской фамилии не справились.
Полина все это озвучивает Доброму. Он внимательно рассматривает бумажки, останавливает крик Злого и объясняет ему слабую часть его стройной теории:
– Смотри, Майк, если бы это была она, она написала бы свою фамилию правильно. Зачем ей неправильно писать-то?
Некоторое время они спорят. В итоге Доброму все-таки удается убедить Злого. На прощанье Злой орет мне:
– Ну, если ты, паскуда, меня все-таки обманула, я тя, сука, посажу!
Добрый говорит: «Гудбай». Какое-нибудь там «сорри» не приходит в голову никому из них. Вероятно, это слово неведомо полицейским всей планеты.
Я переехала в лофт. Полина и моя младшая сестра Лиза вместе со своей подругой Кариной, происходившей из семьи китайского императора, остались в нашей квартире в Квинсе, и через год туда пришла повестка в суд над мистером Ченом. Я вызывалась в качестве свидетеля.
Чен оказался маленьким китайцем. На суде выяснилось, что в квартирном комплексе «Владек» сидел аферист и продавал очереди, от которых отказались, делал фальшивые документы о браке. Чен купил мою очередь. Обычно люди, купившие очередь, просто получали эти дешевые квартиры и жили в них радостно, платя 250 баксов за двушку вместо принятых тогда в Манхэттене двух тысяч. А Чен застраховал свое имущество на большую сумму и устроил поджог, чтобы получить страховку. Редкий дебил, по-моему.
Я сказала, что справлюсь без переводчика, положила руку на Библию и бойко выдала суду все, что вы только что прочли. Прямую речь Злого перевела как умела. Как всегда, получилась стендап-комедия.
Еще с детских лет все мои попытки поведать миру о своих горестях и невзгодах почему-то превращаются в комедийное шоу. Может, потому, что я стараюсь изобразить в лицах всех героев истории. Мне даже удавалось пару раз рассмешить священника на исповеди, но на этот раз я рассмешила судью. Считаю, что это еще круче. Меня отпустили с миром. Дальнейшая судьба дебила Чена мне неведома.
Как мы с подругой стали маленькими героинями большого города
Мы с Ирочкой работали в фешен-дистрикте на 8-й авеню. После работы шли в «Русский самовар», а днем заходили в корейскую закусочную. Держала ее корейская семья.
Старик-отец в тот день стоял за кассой. Перед нами расплачивалась женщина. (Вот убей не помню, какого она была цвета. Все мы были просто нью-йоркеры, и у нас был обеденный перерыв.) В этот момент в закусочную вошел черный хомлесс-нарик, выхватил у нее из рук кошелек и побежал. Кореец-отец выскочил из-за кассы и вместе с одним из сыновей бросился в погоню.
Они таки его догнали. В закусочной раздался крик победы, мы все захлопали. За это время уже вызвали полицию, и наряд пришел в стекляшку почти одновременно с корейцами и их пленником. Старик-отец запыхался и хватался за сердце. Он уже успел вернуть женщине ее кошелек. Полицейские, скучая, выслушали рассказ о том, что произошло. И дальше они сделали вот что: вышли с нариком на улицу и сразу его отпустили.
Понятно: это нарик-хомлесс, бомж-наркоман, его нельзя оштрафовать, нечего с него взять и лень его оформлять. Да и некуда сажать: все обезьянники в округе забиты. Но зачем отпускать его прямо на наших глазах? Старика-корейца это поразило и оскорбило. Он схватил пластиковую коробку с нарезанным арбузом, выскочил и, возмущенно что-то крича по-корейски, швырнул им вслед.
Не попал, слава богу. Коробка шлепнулась наземь, арбузные брызги разлетелись по асфальту.
Полицейские остановились. Дело переставало быть скучным. Это уже было нападение на полицию, совершенное владельцем закусочной, с которого было что взять. Как минимум – хороший штраф в пользу города.
Один из полицейских вернулся и спокойно сказал старику: «Ты только что напал на полицию, я сегодня добрый, я тя прощаю, но если ты, страрая корейская морда, еще раз себе такое позволишь, я тя, суку, по стенке размажу. И тя, и твою сраную закусочную». (Я к тому времени уже получше знала английский. А нравы полицейских всех народов мира я знала совсем хорошо. Меня много где забирали, и всегда совершенно справедливо.)
Повисла тишина. И тут старик-кореец бросился на полицейского.
Вот это был бы уже не штраф, а срок немалый. Если бы в тот момент бог (русский ли, корейский?) не послал старику нас с Ирочкой.
Первой на старика бросилась Ирка, а я в следующую секунду. Старик рвался из наших рук. Полицейский стоял и улыбался. Ему было окончательно весело, он говорил: «Ты ударить меня хочешь? Ну давай! Зачем вы его держите, отпустите!»
С другого конца закусочной подбежали корейцы-сыновья, подхватили отца и немедленно унесли. Вызвали «скорую».
Тут можно было написать, как вся семья старика благодарит нас, жмет нам руки и, конечно же, бесплатно угощает. Но мой девиз – писать правду. А правда в том, что мы платим за свои коробочки, наполненные кусочками брокколи, рыбы и коричневого риса, и уходим.
Старик не загремел в госпиталь, мы снова видели его за кассой, он не узнавал нас. Но мы до сих пор считаем себя маленькими героинями большого города.
