Татьяна Назаренко. Век народной воли не видать

Легендарная художница-семидесятница Татьяна Назаренко согласна с высказыванием, что история – лживая девка, разная для всех, и все же часто к ней обращается. Герои ее исторических картин – бунтари, их лозунг: «Убей тирана», и поэтому у полотен несчастливая судьба. «Казнь народовольцев», которая сделала ей имя, много лет висела в Третьяковке. Но где она теперь?Ее действительно реставрируют или наступили другие времена?

Татьяна Назаренко. Российский живописец, педагог, профессор. Академик Российской академии художеств. Народный художник РФ. Преуспела не только в живописи, работает в фотографии, видео, создает инсталляции, осваивает новые материалы, до нее не используемые в искусстве. Картины Татьяны Назаренко хранятся в крупнейших музеях Москвы и Петербурга, США, Европы, Китая, а также в частных коллекциях.

– Среди друзей мы уже давно не говорим о каких-то серьезных проблемах. Когда начался этот ужас с Украиной, я поняла, что самые близкие люди имеют другое мнение, чем у тебя, причем настолько резко другое, что или обзовут, или воткнут нож друг в друга, и на этом наше общение закончится. Все это давно знакомо. Семидесятые – двусмысленное время, когда многое было разрешено и вместе с тем снова закрыто. Такая половинчатость, двойственность заставляла прибегать к иносказанию.

В 1972 году в мастерских Академии художеств я закончила «Казнь народовольцев», где изображала Павла Литвинова и его товарищей. Они выступили с протестом на Красной площади, когда советские войска ввели в Прагу танки. Но об этом даже страшно было заикаться. Литвиновы были очень любимы в нашей семье, они многое определили в моем мировоззрении, в отношении к жизни, к легкому диссидентству. Я была еще девчонкой, когда мы все вместе катались в Карпатах на горных лыжах, еще деревянных. Ездили в походы на байдарках, разводили костры, устраивали чудесные посиделки. И были свободны – ведь там не было стен, у которых имеются уши. Мы особенно сблизились, когда я стала постарше и начала перевозить запрещенную самиздатовскую литературу. Была так глупа, что однажды оставила сумку с рукописью на какой-то кольцевой станции метро.

***
Студенческая жизнь в Суриковском институте – это загульные веселые годы, но мы много работали и были очень правильными – ни на кого не стучали, товарищей не выдавали. В группе были только две девочки – я и Наташа Нестерова. Однажды нас с ней выгоняли за пьянку. Мальчики набезобразничали в общежитии, а потом сообщили нам: если на них всё повесят – обязательно отчислят из института. И вот на собрании спрашивают: «Кто разбил окно в общежитии?» Дружно отвечаем с Наташей: «Мы».– «Кто опрокинул шкаф и разбил предметы для натюрморта?» – «Мы».– «А кто изнасиловал натурщицу?.. Да вы что, девчонки, зачем на себя лишнее вешаете?!» Скандал в итоге замяли.

***
Параллельно с дипломом я писала большую картину «Узбекская свадьба». Закончив, повесила ее в нашей комнатке на Плющихе. Как-то к бабушке зашел сосед психиатр и спросил, все ли у Тани в порядке с головой. Работа сделана в бордовых и малиновых тонах, а врачи считают эти цвета признаком расстройства психики. Полотно я отдала на свою первую серьезную выставку, которую закрыли «по техническим причинам» – как раз из-за моей «Свадьбы» и картин некоторых других художников. Все, конечно, страшно переживали, один коллега даже в сердцах исполосовал свою работу ножом. Затем нас вызвали и предложили подготовить к следующей выставке более оптимистичные вещи.

***
В 1969 году я поступила в мастерские Академии художеств: мне крупно повезло. К тому же академия как раз решила возобновить прекрасную традицию – посылать своих лучших воспитанников в Италию. В компании из шести человек мы объездили всю страну. А когда я делала «Народовольцев», я уже изучила все шедевры итальянского Возрождения, и не только, и каким-то образом, наверное, они в этой картине отразились. Вице-президент академии Кеменов уверял меня, что лошадь не может стоять задом к зрителю, что показывать круп – это антиэстетично. «В истории искусства такого еще не было!» – говорил он. Но я-то видела в Италии, что всадники, окружавшие распятие, и их лошади изображались именно так, и они были для меня воплощением силы, грубости, опоры власти. Это страшно, когда ты маленький, а над тобой высится круп лошади, на которой сидит человек в форме, с нагайкой, с револьвером. Мне хотелось, чтобы мои жандармы на Семеновском плацу носили милицейские фуражки, из-под которых виднелись бы бритые затылки. Потому что считаю: историческая картина интересна, когда отражает тот день, в который создается, и позволяет выразить мысли, относящиеся к современности. Просто иллюстрировать какое-то историческое событие – а зачем? Я копалась в библиотеках, подключала разные источники и обнаружила, что милицейская форма, до того как я начала писать картину, не менялась с тех времен, когда казнили народовольцев. Это были те же шинели, хлястики, портупеи. И серо-голубые фуражки. А в семидесятом году форму поменяли на совсем другую. И для меня это был знак свыше – что я делаю правильно и вовремя.

***
Такой же знак я получила, когда работала над моими декабристами, картиной «Восстание Черниговского полка». На картине изображен секретер, который я купила у известной правозащитницы Дины Каминской, защищавшей многих диссидентов, в том числе Буковского, Марченко, Павла Литвинова. Когда ее выдворяли из страны, она хотела, чтобы ее замечательная антикварная мебель попала в хорошие руки. Я купила диван, стул, овальный стол, секретер. И когда я позже стала открывать его потайные ящики, обнаружила допросы Марченко, обыкновенные листки допроса – «где, кто, когда?», – но они были для меня посланием. Я же писала про декабристов, про тайное общество. Этот секретер для меня – просто необходимая связка прошлого и настоящего.

***
Центральный посыл в другой моей исторической картине – в «Пугачеве»: каждая новая власть занимает те же самые места, садится на те же самые троны, что и предыдущая. В Историческом музее в Москве есть портрет Пугачева, и когда реставраторы стали счищать верхний слой, то обнаружили под ним изображение Екатерины. Герои моих исторических полотен непопулярны – «Пугачева», написанного реалистически, трижды снимали с выставок. Ничего крамольного, кроме одного: почему один народный герой везет на казнь другого? Я собиралась писать работу о предательстве – его же сдали сподвижники, но, читая «Историю пугачевского бунта» Пушкина, узнала, что народного царя вез Суворов. Мне было интересно сопоставление этих героев. Картина стала опальной, и до 1989 года ее нигде нельзя было увидеть, кроме моей мастерской.

***
Я никогда ничего не просила, ничего не выхватывала, но если удача звала, я шла ей навстречу. Вот так случилось с картиной «Казнь народовольцев». Когда в семьдесят втором году в Выставкоме готовили молодежную выставку и тематических работ не хватало, руководители МОСХа прослышали, что Назаренко работает над большой революционной картиной. Я была единственная – в моем кругу писать на эти темы считалось западло. Меня чудом взяли на выставку (обычно полотна, которые пишут в академии, становятся ее собственностью), наградили, и я сразу стала официальным художником. Меня, почти девочку, выбрали в правление Союза художников России, стали приглашать на съезды, я открывала выставки, приезжала как начальница в Дома художников, сидела на трибунах в Кремле. От меня отвернулись даже близкие друзья. Мне хотелось пропить с ребятами премию – ведь заплатили, но в ответ услышала: комсомольские премии не обмываем. Это потом Войнович напишет «Деревянное яблоко свободы» и поставит на обложку моих «Народовольцев».

***
Думаю, «Казнь народовольцев» изменила мою судьбу. За три года, которые ее писала, я успела познакомиться с первым мужем, родить ребенка и развестись. Осталась с младенцем одна и чувствовала себя очень несчастной. Казалось, все прекрасное в моей жизни позади. А в декабре столкнулась в Доме художников с Ильей Кабаковым, и он пригласил вместе встретить Новый год. Мы праздновали в мастерской с замечательными художниками андеграунда, потом поехали в Дом кино, дальше еще куда-то, гуляли всю ночь. Новый год 1973-го – самый потрясающий в моей жизни, поскольку я поняла, что жизнь продолжается.

***
В девяностые я не мыла полы, как делали многие женщины, чтобы накормить семью. Меня сия чаша миновала, я продолжала заниматься своим делом. Когда стало плохо с продуктами, копала огород, сажала картошку, помидоры, укроп – все, что росло. На что мы жили? Я всегда продавала свои картины. В Москве в 1988 году проходил аукцион Sotheby’s – знаковое для российского искусства событие. После аукциона, куда я отдала одну свою работу, стояли очереди, чтобы попасть ко мне в мастерскую и купить картину. А я, между прочим, отдала на торги что не жалко – не знала ведь, кто это, что это.

Вот тогда один американец предложил мне снять студию в Нью-Йорке, чтобы я могла там жить и работать, а взамен попросил пейзаж, который ему приглянулся. Прилетев в Америку, подарила ему эту картину. Привезла с собой лучшее – за славой же ехала, собиралась делать выставку. Встречалась с галеристами, выбирала помещение, прикидывала, как будут смотреться мои картины. Мне сняли студию в Сохо, в центре Манхэттена. Какие были планы! Мне предложили покататься по Америке, и я отправилась в Лос-Анджелес к коллекционеру Фредерику Вайсману – он интересовался моим творчеством. На огромную виллу в средиземноморском стиле пришла в черном платье с кружевами и в чулках. Я же приличная девушка, знала, как одеваться, – уже бывала у знаменитого «шоколадного короля» Людвига, который покупал мои работы и говорил, что я его любимая художница.

В таком доме, как у Фредерика Вайсмана, никогда не доводилось бывать – ни раньше, ни позже. По всему безграничному пространству парка стояли пятиметровые скульптуры Генри Мура. Завели в спальню, там лежит негритянка, прикрытая покрывалом, оказалось – тоже скульптура. В парадном зале портрет хозяина кисти Энди Уорхола, в столовой подлинники самых знаменитых художников XX века. Вайсман купил у меня «Маленький оркестр» – вещь, посвященную умершему товарищу.

Вскоре господин, который пригласил в Нью-Йорк, выставил мне через своего адвоката счет на двадцать семь тысяч долларов – за студию, путешествия, рестораны. С условием, что получу свои работы (а каждая из них оценивалась тысяч в тридцать-сорок), когда оплачу издержки. Для меня это были фантастические деньги. Картины были потеряны. Вернувшись из Америки, пыталась всем объяснить, как не надо делать. Оказалось, у каждого своя история: почти у всех художников пропадали работы. Эти чудовищные обманы и разочарования я пыталась выразить в картинах – единственное, что могла сделать.

***
После трех выставок – московской, республиканской и всесоюзной – «Казнь народовольцев» осела в запасниках Министерства культуры, а в 2004 году к моей персональной выставке в Третьяковке ее отреставрировали и выставили. Сейчас она опять на реставрации. Повесят ее, или пришло другое время и она больше не увидит свет?

***
На днях в ММОМА – Московском музее современного искусства на Гоголевском бульваре – открывается моя персональная выставка Future in the Past. Это как раз то, что я хочу сказать своими работами: наше будущее закладывается в прошлом, ничто не проходит мимо, и то, что мы творим сегодня, отзовется на наших детях и внуках завтра. Как именно, мы не знаем. Каждая новая эпоха пересматривает историю, идеалы, героев. Но для меня мои народовольцы, Пугачев, декабристы остались теми же, какими я их представляла раньше. Нужно набраться мужества, силы, воли, чтобы восстать против заведенного порядка, против власти, бескорыстно бороться за общее благо. Но разве от этого что-нибудь изменилось? Умер один царь, пришел другой. Мои несчастные декабристы шли на верную гибель, но бунт их оказался бессмысленным и бесполезным.

Записала Алина Тукалло