Блоги #NaNevskomКультураПерсоны

Про Лимона

Я обрадовалась, обнаружив в каком-то его интервью: «Меня тут недавно подростком назвали». Ага, значит, прочел о себе мою телегу в журнале «На Невском».  

 Текст: Юля Беломлинская 

Мы оба оказались возвращенцами. Я приехала позже, и меня поначалу очень испугали эти его серпы-молоты в белых кружочках на красных знаменах. Я вообще была бешеная антифа-скандалистка и нацболов как идею честно ненавидела. А потом появилось желание разобраться. Парня, кинувшего яйцо в Никиту Михалкова, держали двое, пока Никита бил его ногой по лицу.
Выходило, что не они, а их все время бьют. Все время сажают и даже убивают.
Мне очень захотелось задать блестящему русскому интеллигенту простой вопрос: как он в глаза смотрит родителям этих убитых и посаженных детей? И я попросила поэта Емелина, тогдашнего моего жениха, устроить мне с Лимоновым интервью.
Пришла в его скромную съемную квартиру. Помню, как у него мгновенно потух глаз при виде меня. Я и так-то не его женский тип, ни разу ни хорошенькая, но еще и пришла с дикого похмелья, зеленая, еле живая. Однако села на стул, задала свой вопрос и потом два часа молча слушала. Я слушала, пленка крутилась. Потом поблагодарила, сделала пару фотографий и ушла. Приехав в Питер, еще два дня расшифровывала.
Удивительно, что он ни слова не говорил о героизме. Вообще ни слова о высоком. Он говорил, как их учат группироваться, когда бьют. Как важно, чтобы сразу прибежало много журналистов. Что они стараются все время наблюдать за своими сидящими, чтобы их не мучили. Что убитые – это несчастье, что смотреть в глаза родителям – никак. И сказать родителям – нечего. Но что эти ребята выбирают его, потому что с ним – яркая живая жизнь. 

Все мы – люди, практикующие жизнетворчество, – постоянно находимся в игре, живем в декорациях, носим костюмы и ставим свою пьесу. Но вот в этом его монологе возникло ощущение антракта. Что мы за кулисами, и великий лицедей говорит о несчастье, постигшем его семью по его недосмотру. Он не бравировал, он оправдывался.
Мою длинную телегу напечатали в журнале «На Невском», и по ней выходило, что нет, никакие они не фа, хоть и не антифа, а просто вот эдакие романтические гумилевцы. Так я все красиво объяснила. И больше уж о Лимонове-политике не писала никогда. Писала о книгах.
 

*** 

Когда-то в Нью-Йорке книга «Это я, Эдичка» меня тронула до слез правдой про нашу горькую эмигрантскую долю. Но только бы он не писал о телесной любви! Потому что на эти темы он писал ужасно. А больше никаких его книг я не знала. Пока однажды на вечеринке, услышав от незнакомого парня фвамилию Буковский, не спросила:
– Какой Буковский? Тот или этот?
– Ты знаешь двух Буковских?!
– Ну, русского диссидента я толком не знаю, слышала только о его существовании, а вот американский Буковски – любимый писатель.
– Кул! Мы с тобой тут единственные два человека, которые знают про обоих. Остальные – или того или этого. Хороший повод сбежать отсюда, а?
Мы сбежали немедленно.
– Ну так ты и Лимонова должна любить.
– «Эдичку» люблю, а больше ничего не читала. Он что-то еще написал?
– Он написал «Палача»! Это великая книга.
Мы провели три дня в квартире этого Володи, пока не вернулась его жена. Все время, свободное от секса, он читал мне Лимона вслух. А на прощанье подарил пять или шесть его книг. Я покидала поле боя, груженная литературой. Именно как у Есенина: «…прыщавой курсистке длинноволосый урод говорит о мирах, половой истекая истомою». Загрузка любимой девушки правильно ориентированной литературой. «Он ей литературу подобрал» – это тоже из какой-то классики.
 

*** 

Я сидела в своем лофте и читала любимую книгу моего нового друга «Палач». К этому времени меня уже отовсюду выгнали и никуда не пускали. Потому что я везде напивалась и скандалила, просто от скуки. Но оказалось, что когда тебя никуда не пускают – еще скучнее.
«Палач» перевернул мою жизнь. Вернее, поставил на место. Идея, что на вечеринках можно не пить и при этом не раздражаться от человеческой глупости и бездарности, была проста и гениальна (детали опускаю, читайте «Палача»). 

Жизнь моя изменилась чудесным образом. Меня снова все полюбили и стали всюду пускать. Да, я именно тот счастливый человек, который всему учится у литературы. А у нее реально есть чему поучиться.
Мои любимые лимонские книги – «Палач» и «Укрощение тигра в Париже», а там-то о телесной любви все уже наконец прекрасно. Наверное, потому что она на этот раз была прекрасна в реальности. Проблуждав, как и другие русские писатели, некоторое время вслепую в поисках русского языка для ее описания, он все-таки нашел свой, особый язык, грубоватый, но точный. 

*** 

Конечно, я – лимоновка. Есть целая группа писателей моего поколения, когда-то названная «новые искренние». Все мы – лимоновцы, жизнетворцы: сперва проживаем приключения, а потом их честно описываем.
То, что Лимон – классик и место его в учебниках, я поняла впервые не по количеству книг, им написанных, и не по силе их воздействия конкретно на меня. А просто прочитав в одном из его рассказов про матерчатые тапочки старика-китайца, везущего тележку в Чайна-тауне. Хорошо знакомый вкус и запах классики шел от мяса прозы. А все прочее – это уже был гарнир, украшение тарелки: и то, что книги писались одна за другой, и то, что он создал свою страну Лимонию.  

Мне часто хотелось с ним спорить. Он писал об особом народе Достоеского – достоевцах. О том, что они не похожи на русских. Еще как похожи! Лимон был  бог. А я – еврей. Плох тот еврей, что не спорит с богом. Я огромными кусками вставляла цитаты из него в свои литературоведные телеги.
От него я впервые услышала имя Лорен Бэколл. Он сравнивал с ней Медведеву. Наташа Медведева была ему – как Маяковскй написал:
«Ты одна со мною вровень,
Стань же рядом бровью в бровь».
 

*** 

В русской прозе поколения не успевших на Вторую мировую войну оказалось двое равных по мастшабу: Довлатов и Лимонов.
У обоих вместо войны была эмиграция. И Лимонов с этой войны пришел домой живым. А Довлатов – только книгами.
Но я сегодня о Лимонове. А все равно выходит, как всегда, о себе. 

 

*** 

Москва, 2006-й, просыпаюсь в Китай-городе с издателем книги моих песен.
Боря Бергер слушал мои песни с пятнадцати лет во Львове. Их пели его любимые поэты. И много лет спустя позвонил Славе Курицыну:
– Ты же в Питере, слышь, у вас там что-то знают про такую Беломлинскую? Она нас вроде старше лет на десять. Померла уже, небось, от старости. Но, может, можно найти какие-то….
– Жива-здорова. Живет тут через улицу. Вон, в окно вижу, идет такая, в шляпе с розами. Полна жизни, меня кадрит, по крайней мере. 

Бергер явился на мой концерт в ОГИ с букетом роз. Издал мою книгу.
И вот пробуждение в его офисе:
– Это здорово, что ты зрелая женшина. Зрелые женщины сейчас в тренде.
– А кто тут у вас тренды задает?
– Лимон, конечно. У Лимона сейчас Катя Волкова. 

Про Лимона и Катю я написала телегу «Кукла наследника Тутти». Мы пересеклись однажды на Нацбесте, оказавшись неожиданно по одну сторону баррикад.  

 

*** 

Пророку – пророково, а хулигану – хулиганово.
Вот, например, чудесная история, услышанная мною в Париже. Лимон приехал в Лондон и познакомился с Валетиной П., знаменитой бродсковедицей. Она была хорошенькая, и он на нее, конечно, наскочил. Она сказала: «Ноу, ноу, знаю я вас, вы меня потом опишете».
Он поклялся, что не опишет. Она пала в его объятия, а восставши предупредила: «Вы поклялись. Если все-таки опишете, я всем расскажу, что у вас маленький член!»
И был написан рассказ «Красавица, вдохновлявшая поэта». Я всегда рыдаю над этим рассказом. Моя натура жестока и сентиментальна, я никогда не забуду этот пляж и эти шезлонги. И я была там с ними. Меня заманил туда Лимонов. 

Как только рассказ был опубликован, из Лондона в Париж пришла телеграмма. Она была лаконична: «Какого маленького хрена?!» 

 

*** 

Прежде он мне казался ужасным уродом с этими его круглыми щечками и кудряшками, с мелкими чертами лица. Какой-то пупсик. Но все мы носим прямо на лице «потрет Дориана Грея»: все, что гружено на тележку души, постепенно вылезает. И мы видим, как одни превращаются из красавцев в отвратительных жаб, а другие из невнятных пупсиков вдруг обретают благородные черты принцев крови. 

Лимон с годами становился все прекраснее.
К моменту, когда я сидела перед ним на стуле серой похмельной квашней, включив рекордер, мне он уже очень нравился.
А я ему – никогда. Знаю, что он хорошо относился ко мне после того нашего единения фронтов на Нацбесте. Встретились пару раз на каких-то питерских Протестах. У меня была точка схода с Комитетом солдатских матерей «Долой рекрутчину!». Я шла или стояла в их рядах. 

Он мне кивал и успевал улыбнуться. 

Я кивала в ответ и успевала обмереть. 

Но бодливой корове бог рог не дает. Я – не хорошенькая. 

И это мешает. Вот и проходишь стороною. Стоишь обмерши, кивнув ему в ответ, с удивлением осознав: это он, мы совпали во времени и пространстве. 

 

*** 

А вне времени и пространства, в вечности – из какой он бражки?
Из той, где Есенин, где Гумилев  и  Багрицкий, в честь которого он был наречен Эдуардом.
Я вижу Лимона там, на Горней стороне. Он говорит:
– Вот же сука.
Это он про меня. 

Он пока еще там, наверное, где не стелят, не наливают, но откуда можно на нас поглядеть. 

Ты же видишь, как плачет твоя девушка. 

Тебе было 77, а ей 37, ты писал о ней в дневнике. Словами грубыми и нежными, благодаря жизнь за подарок, прибереженный судьбою на сладкое.
Вы провели вместе десять лет. Она мелькает на страницах твоих последних книг. Ее синие глаза. Ее черные чулки. Ее белые ноги… 

Мне нравилась эта последняя его любовь, тайная, называемая им Фифи, эдакое купринско-проститучье, или гоголевско-собачачье погоняло. Но всяко из русской классики.
Меня нравилось описание того, как она кричит ему: «Да я старше тебя на 2000 лет!» 

 

*** 

Я пишу эту телегу и тоже плачу.
Еврейские девушки должны оплакивать русских гениев.
Я скриплю пером, и чернила расползаются по бумаге. 

Так всегда бывает, когда уходит Поэт, Учитель, Воин.
Можно сколько угодно щелкать мышкой, все равно будет скрипеть гусиное перо и расползаться чернила. 

Конечно, он никогда не состарился. Чтобы состариться, надо прежде повзрослеть. Не повзрослел. Ушел подростком. 

Беломлинская Юлия

Юля Беломлинская Фото Михаила Борисова

Юля Беломлинская 

Дочь художника Михаила Беломлинского и писательницы Виктории Беломлинской. Закончила постановочный факультет Театрального института на Моховой. Работала книжным графиком, а также художником по костюмам в театре и в кино. В 1989-м  уехала в Америку. Работала дизайнером тканей, а также (недолго) госпожой-садисткой в одном из ночных клубов Манхэттена. Создала моноспектакль «Бедная девушка» из городских романсов собственного сочинения. В Джерси-Сити под Нью-Йорком открыла камерное издательство «Джульетта и Духи». Автор автобиографического романа «Бедная девушка, или Яблоко, курица, Пушкин» (2002).  

Предыдущая статья

Ольга Ходаковская в прямом эфире instagram-канала @nanevskom

Следующая статья

Никас Сафронов в прямом эфире "На Невском"