По чьей милости Пушкин не стал декабристом
На картине Николая Ге – Пушкин и Пущин в Михайловском. Последняя встреча друзей
«Кажется, если бы при мне должна была случиться несчастная его история… то роковая пуля встретила бы мою грудь: я бы нашел средство сохранить поэта». Эти горькие строчки из письма Ивана Пущина к лицеисту Малиновскому непременно вспоминаются 10 февраля на Мойке, 12, в день памяти Пушкина. И невольно начинаешь думать: а вдруг действительно сумел бы сохранить? Ведь это же он, Пущин, спас лицейского друга от каторги. Или вмешались более влиятельные силы? И вообще, мог ли Пушкин стать декабристом? Размышлениям и спорам на эту тему ровно 200 лет.
Текст: Светлана Мазур
Пушкин не стал декабристом
Самые искренние и бескорыстные друзья – одноклассники: это классика
Они подружились с первого взгляда, с первого слова и с первой совместной игры – Александр Пушкин и Жанно Пущин. У них и лицейские кельи оказались рядом – и они переговаривались через перегородку по ночам. «С этой поры установилась и постепенно росла наша дружба, основанная на чувстве какой-то безотчетной симпатии», – признавался в своих «Записках о Пушкине» Пущин. И утверждал: «Никогда не переставал я любить его; знаю, что и он платил мне тем же чувством».
После лицея их пути разошлись: Пушкин поступил в Коллегию иностранных дел, а Жанно – в лейб-гвардию Конной артиллерии. И почти сразу вступил в тайное общество. «Первая моя мысль была открыться Пушкину: он всегда согласно со мною мыслил о деле общем». Иногда Пущину хотелось «броситься к нему и все высказать, зажмуря глаза на последствия». Однажды уже чуть было не решился, но случайно встретил на Невском Пушкина-старшего, который был чем-то омрачен.
– Как вы, Сергей Львович? Что наш Александр?
– Мне ничего лучшего не остается, как разорваться на части для восстановления репутации моего милого сына, – ответил Сергей Львович по-французски. – Видно, вы не знаете последнюю его проказу.
О разных выходках его сына действительно судачили в свете. Как-то в Царском Селе медвежонок сорвался с цепи и побежал в сад, где мог встретиться с императором. Эта встреча стала бы для Александра I роковой, однако все обошлось. «Нашелся один добрый человек, да и тот медведь!» – этот комментарий Пушкина передавался из уст в уста и порождал опасные толки.
После таких случаев мысль о его посвящении в антиправительственную организацию исчезала из головы Пущина. А Пушкин начал догадываться, что именно скрывает от него лучший друг, приставал с расспросами. Тот его успокаивал: мол, ты и «без всякого воображаемого общества действуешь как нельзя лучше для благой цели». Тогда ведь везде ходили по рукам, переписывались и читались наизусть его стихи: ода «Вольность», «Деревня» и другие. А в послании «К Чаадаеву» Пушкин, как известно, написал:
«Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!»
«Во глубине сибирских руд» поэт мог оказаться раньше декабристов
– Пушкина надобно сослать в Сибирь: он наводнил Россию возмутительными стихами; вся молодежь наизусть их читает, – пожаловался Александр I директору лицея Энгельгардту, встретив его в царскосельском саду.
Но не сослал. То ли Энгельгардт его уговорил пощадить юного поэта, то ли граф Милорадович, тогдашний генерал-губернатор Петербурга. Когда однажды утром к нему привезли Пушкина, Милорадович приказал полицмейстеру отправляться в его квартиру и опечатать все бумаги.
– Граф, вы напрасно это делаете, – вмешался Пушкин. – Там не найдете того, что ищете. Лучше велите дать мне перо и бумаги, я здесь же все вам напишу.
Сел и написал все свои крамольные сочинения.
– Ах, это по-рыцарски! – воскликнул по-французски Милорадович и пожал поэту руку.
В результате Пушкина командировали от Коллегии иностранных дел в южные края. А когда все-таки сослали в Михайловское под надзор полиции и церкви, Пущин первый его там навестил, несмотря на советы доброжелателей на всякий случай так не рисковать. Вот как он описал этот хрестоматийный эпизод:
«…Вижу на крыльце Пушкина, босиком, в одной рубашке, с поднятыми вверх руками… Выскакиваю из саней, беру его в охапку и тащу в комнату… Смотрим друг на друга, целуемся, молчим… Наконец пробила слеза… мы очнулись… Прежняя его живость во всем проявлялась, в каждом слове, в каждом воспоминании: им не было конца в неумолкаемой нашей болтовне. Наружно он мало переменился, оброс только бакенбардами… Среди всего этого много было шуток, анекдотов, хохоту от полноты сердечной… Незаметно коснулись опять подозрений насчет общества…»
Конечно, Пушкин понимал, что никто не станет вовлекать в тайное общество ссыльного и поднадзорного, и сказал:
– Может быть, ты и прав, что мне не доверяешь. Верно, я этого доверия не стою – по многим моим глупостям.
Потом он читал вслух привезенную ему Пущиным в подарок тогда еще рукописную комедию «Горе от ума», прочел и кое-что свое. «Между тем время шло за полночь… Мы еще чокнулись стаканами, но грустно пилось: как будто чувствовалось, что последний раз вместе пьем, и пьем на вечную разлуку!»
И. И. Пущин. Фрагмент рисунка Пушкина на рукописи «Евгения Онегина», 1826 г.
Из книги Т. Г. Цявловской «Рисунки Пушкина»
Так и случилось. За участие в восстании Пущина отправили на каторгу. «Пушкин первый встретил меня в Сибири задушевным словом:
Мой первый друг, мой друг бесценный!
И я судьбу благословил,
Когда мои двор уединенный,
Печальным снегом занесенный,
Твой колокольчик огласил.
Молю святое провиденье:
Да голос мой душе твоей
Дарует то же утешенье,
Да озарит он заточенье
Лучом лицейских ясных дней!
Отрадно отозвался во мне голос Пушкина!»
Послание «И. И. Пущину», а также стихи «Во глубине сибирских руд…» Пушкин тогда передал с женой декабриста Никиты Муравьева Александрой, уезжающей в Сибирь.
На Сенатской площади во время восстания Пушкин тоже был
Конечно, не сам Александр Сергеевич, а его младший брат Лев 14 декабря 1825 года оказался среди декабристов. Левушка не был участником заговора, но хорошо знал Вильгельма Кюхельбекера, еще одного лицейского друга Пушкина. Кюхля, так звали его лицеисты, в тот день вышел на площадь без шубы или шинели – в одном фраке. В руках –пистолет и жандармский палаш. Таким его и нарисовал Пушкин – наверняка со слов брата.
Кюхельбекер и Рылеев на Сенатской площади 14 декабря 1825 г. Рисунок Пушкина, предоставленный пресс-службой Всероссийского музея А. С. Пушкина
Этот рисунок в подлиннике стал экспонатом выставки «Преследуя свой идеал…», которая проходила в музее «Пушкин. Жизнь и творчество» на Мойке, 12, и была посвящена 200-летию восстания декабристов. Названием экспозиции стала строчка из 10-й главы «Евгения Онегина», той самой, которую Пушкин сжег, но зашифровал. Кое-что впоследствии удалось восстановить, в том числе и несколько строк про декабристов.
Пушкин и Онегин на берегу Невы. Возможно, обсуждают 10-ю главу романа.
Фрагмент автоиллюстрации. Из книги Т. Г. Цявловской «Рисунки Пушкина»
Портреты декабристов появляются во многих пушкинских зарисовках. Узнав о казни пятерых, он изображает виселицу со словами: «И я бы мог…»
– Не мог! – выгораживал друга Пущин во время допроса и доказывал Николаю I, что Пушкин всегда был противником тайных обществ и заговоров.
«Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!» – напишет потом и сам Пушкин в «Капитанской дочке». Но в 1826-м, вернувшись из ссылки, будет утверждать обратное. Об этом Николай сообщит потом барону Модесту Корфу, еще одному лицеисту пушкинского выпуска.
– Что сделали бы вы, если бы 14 декабря были в Петербурге? – спросил император Пушкина.
– Стал бы в ряды мятежников, – услышал в ответ.
И вроде бы Пушкин добавил, что это было бы неизбежно: в заговоре состояли его друзья.
Так бы и случилось: известие о кончине Александра I и о незанятом престоле дошло до Михайловского, и 13 декабря Пушкин тайно выехал в Петербург. Тут уж никакой Жанно его бы не уберег от участия в восстании, но недалеко от Михайловского ему перебежал дорогу заяц. Верящий в плохие приметы поэт вернулся обратно. Потом, узнав о мятеже, он считал этот случай провидением небес.
Заяц этот до сих пор будоражит умы и сердца пушкинистов и просто почитателей поэта: а был ли он на самом деле или это просто забавная байка? Журнал «На Невском» считает заячий след в этой истории вполне реальным хотя бы потому, что имеет продолжение: жизнь главному герою той же «Капитанской дочки» спас, как мы помним, тулупчик – и не какой-нибудь, а заячий. Не случайно же в 2000 году по инициативе Андрея Битова и Резо Габриадзе рядом с Михайловским появился памятник зайцу – от благодарной русской литературы.
