Дендизм как произведение искусства

Из архива журнала «На Невском». Эпоха 1990-х в лице Георгия Гурьянова,
кстати, последнее интервью с ним, меньше чем, через полгода его не станет.

Текст: Марина Гочнчарова

В 90-е годы XX века новая русская волна в искусстве и стиле значительно укрепила позиции петербургского дендизма методом романтического противостояния советской идеологии, это было нечто вроде романтической колеи между официозом и андеграундом. Георгий Гурьянов, «новый художник», барабанщик группы «Кино» и петербургский метросексуал (новый английский термин для обозначения денди) – о себе и о времени.

– Мне кажется, романтики оказались менее инфантильными, чем радикальные ниспровергатели основ, таким образом сохранив человеческий аспект, личностный…
– Да, это было наше спасение от полного отрицания, свойственного подростковому самоутверждению, каковым, на мой взгляд, является андеграунд… Лично я всегда следил за костюмом и за тем как я выгляжу, это было архиважно для меня.
– Но художник, занимаясь делом своей жизни, может забыть о брэндах?
– Я отказывался долгое время идентифицировать себя с художником как раз в результате подобного образа, навязываемого кем-то: неряшливость, грязь, юродивость. Это не мое кредо, прошу прощения. Какая разница – художник ты или инженер, например. Элегантность и красота – не есть необходимые в жизни вещи, но их наличие помогает.
– Вивьен Вествуд полагает, что экстравагантность — своего рода защита, вряд ли кто решится относится неправильно к экстравагантно одетому человеку, кто знает, что он выкинет…
– Ум должен соответствовать степени экстравагантности костюма.
– Мне кажется, следование моде в юности проецируется на дальнейшую жизнь как следование вообще прогрессу…
– Ну да, согласен. Хотя лично я люблю и повторять стиль прошлых лет вплоть до ношения вещей тех лет. У меня, например, сохранилась фетровая шляпа, несколько галстуков, фрак. Фрак роскошный, из Калифорнии, Беверли Хиллз. Надеваю его на какие-то события, правда, редко, не очень адекватно гулять во фраке везде.
– Но фрак в шкафу как Невский проспект рядом, приятно сознавать, что всегда можно в нем выйти.
– Да, должно быть многообразие форм в шкафу. Мужской костюм – это униформа, абсолютный стиль, которому можно следовать.
– Каковы новости в бытовании этого абсолютного стиля?
– Мне нравится отсутствие изменений в нем, вернее, присутствие их в рамках классики. Я сам мода. Джунья Ватанабе из дома Comme des Garsons – мой любимый дизайнер (характерные черты одежды этого дизайнера – деконструктивизм, необычные формы, унисексуальность, черно-бело-серая цветовая гамма. – Авт.) Хотя мне нравится одежда и других дизайнеров, например, итальянских.
– А понятие петербургского стиля в одежде? Аристократизм, маскарадность, создание своего образа, мифа?
– В качестве стиля Sex Pistols (панк-стиль, разработанный Вивьен Вествуд, шутка. – Авт.) Хоть я не ощущаю своих корней, родился и вырос я тем не менее здесь, и стиль этот в воздухе, в архитектуре, в окружающей среде, в искусстве. Сам город – прекрасное произведение искусства, в которое вложены огромные средства. И стиль петербургский, конечно, выражен.
– … черный цвет?
– Нет, один черный цвет не люблю, я в черном и белом, и синем, люблю сочетание оранжевого и синего, красиво красный, синий, белый. Я все же живописец, хотя увлекся сильно графикой, но цвет – это замечательно.
– На берлинском арт-форуме художника Гурьянова называют русским Веласкесом …
– Высочайший комплимент для меня, Диего Веласкес – мой любимый художник, я сам как Веласкес, только бесхозный.
– Веласкес и Гойя, Гойя и Веласкес – была такая советская идеологическая упряжка…
– Ну да Веласкес как баловень судьбы, гений, признанный и великолепный, друг короля, официально поддерживаемый и финансируемый. А Гойя мракобес, трудоголик, психопат, в нужде, в поту, что-то болезненное, адский ад. Веласкес – роскошь, великолепие, изящество, красота.
– Культурно-художественный ориентир сам нашелся или критики предложили?
– Критика способна только смутить, для подлинного произведения искусства не нужно объяснений, оно говорит само за себя.
– Титул самого модного и дорогого художника Петербурга не задевает?
– Льстит.
– Но андеграунд как противостояние толпе, а дендизм как андеграунд?
– Не вижу никакого противоречия. Губит художника, на мой взгляд, тиражирование, выход в массы, полная реализация. Хранить тайну – вот что важно. Быть официальным художником – вот что травмирует психику. Номенклатурность и пропаганда намерений в действиях того или иного художника всегда очевидна, мотивация. Темы для подлинного искусства вечные, кому будет интересна актуальная вещь через какой-то скачок времени. Публицистика, летопись, история, хроника. Суета неуместна, планка высока. Можно конечно, за три дня до открытия модной выставки слепить произведения, и я знаю, что это такое, и мне такой подход тоже симпатичен.
– Если вспомнить Кита Херинга, друга и идейно близкого человека, открывшего Pop Shop для популяризации современного искусства, то парадокс возникает между элитарностью аутсайдерства и дендизма и массовостью поп-арта…
– Мне всегда нравился Энди Уорхол, его творчество и его воспитанники, я люблю поп-арт. А Кит Херинг молодец, заполонил весь мир своими червяками. Энди Уорхолл был хороший рисовальщик, но мы любим его за другое.
– За миф о себе? Совершенно в петербургской традиции вообще и дендизма в частности?
– Мы сейчас касаемся очень важных моментов.
– Не простота бытования художника, а напротив, максимальная усложненность?
– Я всегда относился к себе как к произведению искусства, я и есть произведение искусства – что делаю, как выгляжу и что говорю, куда хожу, что ем. И я сам создаю это произведение, поэтому у меня не так много настоящих картин на холсте и маслом. Произведение искусства должно хорошо выглядеть.
– Осознание себя, своей роли, своего пути очень рано?
– Неряшливые образы непризнанных художников мне были совершенно не симпатичны, сама эта перспектива мне не нравилась еще в юности. Но «Новые художники» несли в себе новую эпоху, новое время. До тех пор, пока не стали вполне массовым явлением.
– Индивидуализм как один из принципов дендизма…
– Ну да, что-то делать, а когда становится тесно, перемещаться в новое пространство, где свобода.
– Художник должен бедным?
– Нет, конечно, но художники как люди должны быть всякие: и бедные, и гонимые, и богатые. И даже я хочу быть всяким, попробовать то и это, я все люблю, мне нравится играть, нравятся любые роли, хочется почувствовать все многообразие, в этом как раз и состоит роскошь богатства…
– Но миф уже самостоятелен…
– Соответствовать мифу о себе – моя величайшая амбиция.
– В классическом английском дендизме есть такие пункты как аморальность и демонизм.
– В XIX веке в них вкладывался другой смысл, чем сейчас: несогласие с мнением толпы, смелое дерзкое спокойное высказывание своей позиции. Сейчас это, скорее, цинизм, эпатажность.
– Невозмутимое глумление над собеседником… Лондон нравится?
– Я полгода там жил, уезжать не хотел, но слава Богу, я здесь. К солнцу тоже не хочется, вообще никуда не хочется, а хочется здесь работать. На море, конечно, сказочно хорошо, но должны быть условия сказочной роскоши, корабли, яхты, транспортные средства…
– В традиции Ренессанса, когда художники так или иначе запечатлевали себя в своих работах…
– В художественной школе нужно было сдавать четыреста рисунков в неделю, иначе не ставили зачет. Это развило во мне привычку фиксировать момент, постоянно совершенствовать технику. Мастерство позволяет создать иллюзию…
– … которую зритель может долго рассматривать, что в том числе характеризует произведение как подлинное. Рисование самого себя — замена модели, сотворение мифа?
– И то, и другое, и третье. Я влюблен в себя. Нарциссизм, дендизм – все связано.
– Эскапизм… Ближайшие свершения?
– Подготовка к настоящей музейной выставке занимает годы. Я мечтаю об этом и надеюсь справиться. Некоторые думают, что я весело провожу время, но я тружусь в поте лица.
– Пусть думают, праздное времяпровождение свойственно для денди.

«На Невском», ноябрь, 2012